История бастарда. Имперский ястреб

Да уж, влипли мы с тобой, братишка! 

От нечего делать я начал рассматривать статую. Она явно изображала местного божка. Как говорится, скажи мне, кому ты молишься… Вытянутая морда, наподобие крысиной, хранила до безобразия подлое выражение, в узких щелках глаз взблескивали красные камешки, из пасти свисал длинный язык. Хоть работа и грубая, но впечатление производила. Лапы идола были сложены на выпуклом животе, каждый палец заканчивался длинным когтем. Кого-то он мне напоминал, где-то я уже видел эту уродливую рожу.

Только вот где? 

— Смотри, — прошептал Грик. 

Я поднял голову. Вокруг нас плотным кольцом стояли дикари, мужчины и женщины. Их лица покрывал толстый слой красной и белой глины, превратив в неподвижные жуткие маски, на которых живыми оставались только темные глаза. Аборигены молча смотрели на нас, и в этом молчании прятался первобытный ужас, ожидание чего-то невозможного, нечеловечески страшного. 

Раздался повелительный окрик, круг коричневых тел дрогнул, пропуская уже знакомого мне старика.

В отличие от остальных, он не был размалеван, что не делало его менее омерзительным. Следом шли двое молодых мужчин. Один — слуга или помощник, нес какие-то странные штуки, среди которых был длинный острый нож. Другой держал потертый барабан. Установив его в центре круга, дикарь начал стучать ладонью, отбивая четкий ритм:

— Дамп-па, дамп-па…

— Нгиама Унгде-е-е-лу, — протяжно затянул из толпы сильный женский голос. 

— Нгиама Унгделу, — подхватили остальные.

 

— Мевани Унгде-е-е-е-лу…

— Мевани Унгделу! 

Аборигены двинулись по кругу, приплясывая, хором повторяя за женщиной слова бесконечной песни. Старик, похоже, местный колдун, неподвижно стоял, вперив взгляд в истукана. Пляска постепенно убыстрялась, тела танцоров извивались, покрываясь блестками пота, выкрики певицы звучали все резче, барабан надрывался: 

— Дамп, дамп, дамп!

Вдруг старик хрипло вскрикнул и выбросил вперед руку, указывая на статую. Красные камни в ее глазах вспыхнули, в грудь колдуна ударили два тонких луча.

Нелепо дернувшись, он упал, заметался по земле, содрогаясь в мучительных конвульсиях, мостом выгибая спину. На сморщенных губах выступила пена, глаза закатились, обнажив желтоватые склеры. 

Дикари продолжали кружиться, барабан не смолкал. Не знаю, сколько прошло времени, но наконец судороги старика стихли. Вздрогнув в последний раз, он моргнул и пошевелился. К нему бросился слуга, помог встать на ноги.