Атуна Укеле!

И мимо Нельской башни опять плывут тела.

***

Дермище! Вооруженные этой молитвой как знаменем, мы, после многочисленных стычек и боев прибываем под Бородино. И там гибнет Дюбрейе. Русские поливают нас картечью с Шевардинского редута. Один из снарядов ударяет в Жаку и отбрасывает его назад, раздробив таз. Ужас! Ужас носится над нами. Дюбрейе стонет, кусая губы в кровь. И затихает быстро. Пикардия теряет свое потомство. Благословленная земля лавочников и карманных воров. Коровы бодают матерей на сносях, и сыновья их, простые Жаку, Антуаны, Александры - теснятся у ворот рая, напирая на бородатого ключника.

 

-Все твои солдаты решили сегодня победить! И они победят!- заявляем мы и побеждаем  русских moujikes. А затем вступаем в Москву, чтобы  сбежать из этого проклятого Господом города зимой.

 Жаркие искры угасшего пламени, вот кто мы есть сейчас. Великая армия тает, и я теряю Нельский полк или полк теряется где-то. Я бреду, бреду. По застывшей снежной дороге, размышляя об этом проклятом «Атуна укеле», и о том нужна ли мне вечная жизнь, если она еле теплится под конским потником, в который я кутаюсь? 

На исходе второй недели отступления, наполненном постоянной ходьбой и страхом теней с гиканьем вылетающих из леса, я вижу отдыхающую смерть.

Она сидит на обочине и улыбается мне, застывшими голубыми как небо глазами. Я пытаюсь улыбнуться ей в ответ, но замерзшие губы не слушаются, и тогда я просто дарю ей свой амулет. Пусть носит, ведь я уже не хочу умереть от старческого поноса. Тонкие струйки пара ее дыхания, плетут свои сложные узоры, а я салютую смерти! Живи! Вив морт! 

И шагаю дальше. Два дня, три…. Греюсь в покинутых усадьбах. У костров случайных товарищей. У одного из которых, встречаю мартиникосов маршала Богарнэ.

Мы долго сидим, отогревая озябшие ладони пока благословленное тепло не проникает глубже в промерзшее тело.

-Что такое «Атуна укеле»?- спрашиваю я. Они молчат, и лишь один из них начинает улыбаться.

-Что такое «Атуна укеле»? – повторяю я.

На что мой собеседник хохочет. И мне приходится расстаться с четвертью своего огромного состояния, лежащего в зарядной сумке:  двумя сухарями, чтобы получить ответ.   

-Это древний язык, - поясняет он, - и очень нехорошие слова.

Мы молчим некоторое время, а потом он переводит.

- Эти слова означают : отстань от меня, член обезьяны! – он грызет мои сухари и смеется вовсе горло, поблескивая зубами и белками глаз. Я улыбаюсь ему и плотнее кутаюсь в попону.