Лепестки светло-розовой вишни. Танец под Луной.

— Я тебя не отпущу! Понял?

— Юн-чан, я… — но дальше только хрип и кашель, выбивающий из горла алые всплески, остающиеся на лице неоформленными пятнами.

— Даже не думай!

Тогда, в тот миг, я впервые увидел в глазах Юнора злость. Не на меня, и даже не на того, кто пронзил мою грудь копьем, а на НЕЕ. За то, что хотела забрать в свои чертоги, не дала и шанса на будущее. Возможность отомстить. Гнев в алой радужке продолжал гореть багровым огнем, а на руке, на кончиках пальцев, затрепетал он — огонь его души.

— Во имя жизни, ночи, дня! Во славу света и тепла! Под сводом неба, звезд, луны! Душа к душе! — произнес Юн, касаясь лезвия копья, застрявшего в моей груди. Рука друга, с трепещущими на кончиках пальцев лепестками черного пламени опустилась на сталь орудия, тут же распыляя его пеплом, открывая зияющую алой бездной рану. — Возьми душа мои года! Возьми и живи!

— Нет! — вскрикнул я, но было поздно.

Рука Юнора, окутанная темными всполохами стихии, уже опустилась на мою грудь, а черный огонь его души, отданный добровольно, жарко опалил тело, вскипятил кровь и поднял из глубин рык, оглушивший ревом все вокруг.

Рана затягивалась на глазах, покрывалась алой коркой, а Юн становился слабее и слабее.

— Жив, — сказал он и начал заваливаться назад. Еле успел его поймать и притянуть к себе, поддерживая за плечи, возвращая капюшон на прежнее место, скрывая пепельно-голубые волосы. На вопрос, сколько лет он отдал, чтобы исцелить меня, некромант, приоткрыв один глаз, измученно улыбнувшись, сказал: — сто лет! — а на попытку возразить, что это много, сказал ерунда, и для лучшего друга, даже брата, не жалко.

Но не для меня.

— Не для меня, Юн-чан, не для меня! — сказал это вслух, все также, через легкую ткань потирая белесый шрам. Взор мой по-прежнему устремлен к звездам и луне, а сна при этом нет и в помине. Вот что значит чужие стены.

Думал, что просижу у открытого окна всю ночь, буду наблюдать за звездами и луной, видеть поэтапно, как синяя пучина сменяется лазурью, но нет.

В дверь, уже далеко за полночь, тихо и ненавязчиво постучали. Гостями стали принц и его советник. Что их в столь поздний час принесло? Даже не предполагал. А просто слез с подоконника, открыл дверь и задал вопрос:

— Ваше Высочество, милорд Дэйн? Что вас ко мне столь поздно привело? — интересуясь их визитом, застегивал пуговицы распахнутой рубашки, так, на всякий случай скрывая от внимательного взора Айсидора шрам от копья.