Напряжение растет

Например, ненавидел подлость, обожал говорить правду, не терпел предателей, помнил и не собирался забывать целую сотню лет грязных интриг, ныне красиво именуемых «политикой». И, в общем-то, имел полное право ходить по бумагам с подписями большей части знати в уличной обуви — что, собственно, и делал с великим удовольствием.

Все эти недостатки никак нельзя было назвать простительными в наше не слишком спокойное время. Оттого внешний мир старались всеми силами оградить от его нелегкого характера, зная по опыту, что «ограждать» и «не пускать» самого «динозавра ушедшего тысячелетия» — дело бесполезное и разрушительное.

Старик сохранил страшную Силу, не уступал рангом сыну, а опытом и умением превосходил как бы не всех в клане.

Иногда мир защитить не получалось — как, например, сегодня. «Дед» решил прогуляться до столичной резиденции рода, причем сделал это раньше, чем родичи успели эвакуироваться по сигналу «красная тревога». В общем, Сергей Михайлович Долгорукий решил поинтересоваться, как ведутся дела клана.

К чести секретарей, бумаги пытались скрыть.

— Скажу Сашке, пришлет замену, — буркнул после этой попытки старый князь, оставив позади себя разорванный на части демидовский сейф и двух ошарашенных служащих, один из которых пытался уместить в шаблон, что «Сашка» — это князь Александр Сергеевич Долгорукий, а второй, баюкая сломанную руку, законно опасался, что прислать могут еще и нового секретаря, оттого старался выглядеть бодрым и здоровым.

Так что, вся аналитика, все расчеты по соревнованию — кого с кем свести, кому что продать, на кого надавить, пользуясь первым за столетие мероприятием такого уровня — все оказалось на столе старого князя.

К счастью, с листов успели сделать копии, так что к последующим разрушениям и поруганию документов относились довольно спокойно, воспринимая все как стихийное бедствие и вселенскую неизбежность.

В списках не было взрослых, хотя в его времена в шестнадцать лет парень считался мужчиной.

В списках не было тех, кого он мог ненавидеть лично — слишком молоды для этого. Но какая разница, если им все равно суждено вырасти и возглавить род и клан, презираемый за деяния предков? Он не верил, что в гнилой семье могли воспитать достойную поросль и был готов убедиться в этом вновь. Увидеть — и смаковать до смерти, как лишения, голод, холод, опасность снимают маски благородства, обнажая подлость чванливой дряни.

Память — на нее старик не жаловался.