Душа снаружи

Чревовещателем? В край поехавшим поклонником? Или же, находясь на кураже, они особо не задумывались над происходящим?

Но мы снова пели о людях с душами наружу. Моим голосом с интонациями Ржавого под аккомпанемент какого-то паренька с гитарой, первого пробившегося к решетке подвала. Я, Ржавый и еще полторы сотни голосов, внутри и снаружи бывшего клуба. Люди просовывали мне сквозь решетку дары: теплую одежду, носки, бутерброды и фляги со спиртным. Мы (я и Ржавый) принимали их с отстраненной благодарностью. Я уже спокойнее относился к лысому пророку-рок-звезде.

Порой мне уже было не понять, я или он устало, но с гордостью взирает на свою паству? Я или он кутается в свитер с чужого плеча и собирается с силами для новой баллады? Порой мне становилось страшно, и тогда я безуспешно пытался отыскать в толпе Шу. Он один знал меня, именно меня, а не Ржавого. Может, он бы предложил разумный выход из этой ситуации, ведь было ясно, что рано или поздно этому чудесному братанию публики бывшего культового заведения настанет конец. Как разогнали протесты и семь лет назад, в этом же городе.

Я тогда был слишком юн, и меня постоянно гоняли от телевизора, но я все равно урывками следил за событиями на «большой земле», всей душой болел за ребят, что восстали против несправедливости. Когда под прикрытием заботы о подрастающем поколении решили закрыть все рок-клубы города, «рассадники греха», как называли их воцерквленные граждане. Когда музыкальные магазины подвергли жесткой цензуре, когда некоторые композиции запрещали к трансляции по радио.

Раньше я собирал информацию по кусочкам. А теперь увидел ее глазами очевидцев. Глазами Ржавого. И в тот момент, когда мы с ним сделали перерыв в этом стихийном концерте и устало сели на пол, припав губами к фляжке, я вдруг увидел, как все случилось.

Не было никакой драки, никакого противостояния. Никто не громил витрины и не размахивал дымовыми шашками. Просто люди стояли, тесно прижавшись друг к другу на ступенях обреченного «Заречья».

Я узнал Улле, еще совсем юную − она стояла, скрестив руки на груди, губы ее были крепко сжаты. Она не пела, не скандировала кричалки, лишь недобро смотрела в одну точку, исполненная решимости стоять так до конца времен. Ржавый был тут же. В его глазах, напротив, не было ни капли гнева, скорее, недоумение и растерянность.

Полиция в очередной раз потребовала у протестующих разойтись.

В ответ им засвистели, засмеялись. Еще сильнее сомкнули ряды.