Странная Мамба

Ненависть стала прятаться по темным углам, она забила собой дымоход, караулила за дверями.

 Однажды мачеха привела мистера Доэрти, плотника с соседней улицы. 

 Я сидел на краешке своей старой кровати и в отчаянии глядел, как плотник заколачивает мое крошечное полукруглое окно. И с каждым ударом молотка, с каждой наложенной доской, моя мамба умирала. Словно она была маленькой девочкой, смуглой маленькой девочкой с огромными глазами, а молоток бил ее по голове, доски выстраивались вокруг нее, как крошечный глухой гроб.

От каждого удара я непроизвольно дергался. А моя мачеха стояла и хохотала, глядя на меня. Все ее платье и уродливый фартук, расшитый серыми цветами, покрылись слюной, которую она разбрасывала с губ во время смеха.

- Никаких уродливых танцев в моем доме!- закричала она так, что гвозди сами едва не вбились в доски от ее голоса.

 Но я топал… Стоило ей заснуть или уйти куда-нибудь, как я тут же пытался танцевать мамбу. До меня долетали лишь приглушенные отзвуки музыки.

Они, словно грызуны, просачивались из щелей «Салона мистера Боггарта», ползли ко мне. И я топал им в такт. Тук-стук. Стук-тук-топ. Тук-стук. Стук-тук-топ.

- Хватит топать, ты, мерзкая пиявка!- кричала мачеха, стоило мне зазеваться, и стучала в потолок своей палкой.- Хватит топать, мелкий уродец!

 И тогда я затихал. И сидел в страхе и ожидании, что она вот-вот поднимется и начнет кричать или ударит меня палкой.

 Но она все не поднималась.

А я выжидал, когда она отправится на рынок, в аптеку или к булочнику мистеру Буллю. И тогда я продолжал учиться. Я топал, перекатывался с носка на пятку, пытался делать это в ритм тех отголосков, которые долетали с другой стороны улицы.

 Чтобы хоть как-то учиться, когда мачеха была дома, я, выполняя свои многочисленные поручения, не просто ходил, бессмысленно переставляя ноги, как все прочие люди. Я ступал на носки, или на пятки, пытался шагать в ритме неслышного барабана, как игрушечный солдатик.

 Иногда мачеха подмечала, что с моими ногами что-то не так.

- Хватит топать, ты, мерзкая пиявка!- снова кричала она.- Или я запру тебя в чулане на всю неделю!

 Но я продолжал. Мое сердце больше не могло поддаться. Ну, вы знаете, сиротские сердца, они такие. Что-то с ними не так. Что-то отличает их от всех прочих сердец. С определенного момента в них посеяно зерно – зерно бунта и противоречий.