Города и горожане

Взять из стола катушку, хотя там быть не может никаких катушек.

Спинка кровати, подоконник, стена, стол — Фёдор цеплялся за них, переползая на ватных ногах. Столь же цепко хватала его за горло пустота, казалось, что он становится неосязаемым. Невидимым — в точности как его усилия по выживанию. Зачем он только осмелился поверить? Это просто галлюцинация воспалённого ума! Зачем он с каждым глупым, безнадёжным шагом уничтожает последние шансы на то, чтобы просто... Просто не раствориться в небытие.

Когда Фёдор выдвинул ящик стола, там, возле подушечки с иголками, лежал маленький моток.

Он взял его двумя пальцами. Моток не исчез, петли свисали, как крылышки мотылька. Лёгонький. Длины не больше полуметра... Но этого хватит, да, как раз впритык, чтоб залататься.

Фёдор вдел кончик нити в ушко, потянул, и белоснежная линия жизни шелковисто потёрлась о его пальцы. Этого хватит — а завтра будет новый день, а послезавтра — воскресенье.

Суровый ангел дождя

Борис Фарисеев не выходил из дома уже около двух недель.

От сырости и малоподвижности у него иногда ныли кости, однако домашний уют медлительных дней приходился ему по душе. С возрастом Фарисеев научился относиться к дождю без лишнего мандража.

Да, были времена, когда он при первых постуках капель хватал зонт, выбирался на улицу в самый ливень — море по колено, спасение утопающих, всё это было. Теперь же Борис в дождливые дни лишь выглядывал из окна, наблюдая потоки, несущиеся через пустую улицу. Иногда он замечал одного-двух пешеходов.

Тогда со странным удовлетворением Борис наблюдал за их борьбой против воды и ветра, далеко не всегда успешной. «В конце концов, они это заслужили», — думал он. «Пооткрывают хляби небесные, понастроят домов на песке — потом страдают». Маленькое такое удовлетворение, почти ручное. От злорадства отличалось так же, как комнатный пекинес — от волка.

А что? Своё он отгулял. Пускай теперь другие побегают.

Однако на сей раз дождь затянулся. Погода даже не пыталась проясниться, серые дни едва отличались от сумерек.

Ближе к ночи поднимался ветер. Ему не пробраться было в каменные стен дома Фарисеева, однако он выл за окном, выл голосом.

«... в одиночку», — слышался обрывок фразы. «А слабо вдвоём, втроём...» — доносилось следом.

Как-то ближе к вечеру Фарисеев открыл форточку, чтобы проветрить, и прямо перед его лицом ветер связно пропел:

«...Выходил, как умел ты один...», а потом бросил брызгами: «...Подвиг...