Города и горожане

.

Фарисеев чуть не накричал на неё, в который раз за сегодня, но утаил раздражение. Лишь ответил:

— Не время для историй.

— Твоя правда, родненький. Я что сказать-то хотела: чтоб не соглашаться с тенью, надобно, прости косноязычную старуху, не соглашаться с тенью. А воображать, тешиться воспоминаниями, перебирать безделушки прошлого...

Фарисеев вздрогнул.

— ...Это всё, увы, тщетным оказывается, когда тление уже заронило семена в тёмные уголки души.

— Зачем вы мне это говорите?

— Ты ведь не помнишь, как пользоваться зонтом, верно, милый? Не схоронил знания летучего ни памятью, ни воображением?

Фарисеев с ужасом повернулся к говорящему комку шалей.

Ни капли упрёка не плескалось в выцветших глазах, только едва отражался блёклый свет фонаря.

— Отойдите, — сказал Борис. — К забору! Обе, живо!

Старухи послушались. Ухватились за ограду, постепенно отцепляясь от Фарисеева. Высвобожденные руки, затёкшие и холодные, Борис хорошенько растёр. Шагнул назад, подальше, чтоб не врезаться.

Вытянул вверх зонт.

Ничего не произошло.

— Давай! Взлетай! Пошёл! — требовал Фарисеев. Ничего не происходило. Только шторм трепал серебристую ткань, едва заметную в ночи.

Задранные руки Фарисеева вновь стали затекать. Он попытался повиснуть на зонте, ослабив упор в ногах, но ощутил, что падает, и выровнялся. Тяжёлым показался себе Борис, словно не человек, а чердачного барахла мешок... Или как откормленная свинья — позволишь ей улечься, да больше не сдвинешь.

«Пшла отсюда, — неуверенно сказал Борис свинье. — Ну, давай, кто в доме хозяин?» — и тут же понял, что не может так уж однозначно ответить на этот вопрос.

Хотя нет. Мог.

Сколько бы он ни орал на довольное рыло — свинью не прогнать. Она не уйдёт, гиря жиртрестовая, потому что эта свинья и есть он. Вот они куда пошли, все сладости-прелести — лакомые мыслишки, какими Борис подбадривал себя и оправдывал. В жир души они перетопились.

«Были они слаще полёта, скажи-ка мне? — спросил себя Борис. — Сытнее солнца в ясный день — были?»

Сколько месяцев или лет ела из людской тарелки эта свинья? Сколько мяла постель, отведенную человеку за его труды? Главное, где же он, человек этот, что умел летать и любить?

Что там мелькало в суровом напеве ветра нынче вечером... «Как умел ты один...» О взлёте не спросить, не разговориться с приятелем. Поддержка формы — да, типовые манёвры — да.