Города и горожане

Так или иначе, скоро всё образумится. Дом у меня на камне поставлен, ещё продержится.

Правда, хотелось Фарисееву не звонить, а запустить в небесную дыру чем-нибудь увесистым. Но желание это Борис неведомо какими силами придавил, поскольку в ответ на него толстая тень довольно захрюкала.

«Ну, доберёмся только до протопленной, уютной комнаты! Сяду, успокоюсь — так сразу же с тобой и разделаюсь», — погрозил Фарисеев тени. Та хихикнула, да только меньше не стала. У Фарисеева потемнело в глазах, закололо в груди.

— Ну, доберёмся только.

.. — повторил он вслух. Долговязая, приваливаясь к его руке, немедленно завелась:

— Специалистам, надо же ляпнуть такое! Вам-то зонт на что — спину чесать? Вы и есть специалист!

— Я старый, — сообщил Фарисеев, переставляя ноги. — Я тяжёлый. Благородный, опытный, но весьма тяжёлый человек. Будьте добры, отпустите мою руку, не можете стоять — привалитесь к забору, а мне надо открыть калитку.

Длинная тётка и не подумала его отпускать. Вместо этого она заявила:

— Ещё какой тяжёлый! Даже в такую минуту, когда само небо обличило вас, вы воображаете о себе.

Ишь, чего болтает: благородный. А как по мне, так просто старый дурак, что отбросил свой гражданский долг, но не отбросил гонор.

— Очень хорошо! — воскликнул Фарисеев. — Замечательно! Да, вы совершенно правы. Да! Я воображаю о себе.

Дождь хлестал его по лицу, но он, давно уже промокший с ног до головы, плевать на это хотел.

— А вы подумайте-ка вот о чём. Были дни, когда этот старый дурак порхал под своим зонтом, словно голубь мира.

Этого у меня не заберёт никто. Так вот, сохраняя в себе образ той невинной юности, я отказываюсь согласиться с тем тлением, что подкрадывается ко мне. Да, вероятно, я не боролся с ним, как следует, — он мысленно покосился на свинскую тень над душой, — но я с ним категорически не согласен. Согласиться — означает погибнуть. Мои иллюзии хотя бы сохраняют память о том, каким я могу быть.

— Нет уж, смирение — жизнь, а погибнуть можно разве что от недостатка смирения, — заспорила долговязая.

Одновременно она ещё крепче вцепилась в руку Фарисеева, накренив его в бок.

— Я не сказал «смириться», я сказал — «согласиться». Нельзя, обратите внимание, сказать «не смирился», потому что смирение — всё равно, что честность. Да держу я вас, держу, не ломайте мне руку!

— Сыночек, — пискнули с другой стороны, — но ведь без честности-то тление и разрастается. Ты, милый, никогда сточные трубы не чистил? Одна моя знакомая... Не я, конечно, а знакомая..