Лучший из худших

Военная комендатура, где, собственно, и располагалась злополучная губа, почему-то находилась на одной из центральных улиц города – Воскресенском проспекте. Подумать только, ещё недавно я беззаботно шатался по ней, глазея на легкомысленно одетых красоток. А теперь если и буду наблюдать за ними, так через окошечки с решётками.

Пять суток – конечно, лучше, чем пятнадцать, но тоже не подарок. К тому же особо «отличившиеся» могут подзадержаться на губе, поскольку тамошнее начальство имеет полное право накинуть тебе несколько деньков пребывания.

Подпоручик сдал нас дежурному – толстому фельдфебелю с огромной плоской мордой. Как я узнал позже – за глаза его звали Будкой.

Будка вписал наши данные в книгу и, закончив с бюрократическими формальностями, зловеще ухмыльнулся.

- Добро пожаловать, смертнички!

У нас отобрали всё, что могло по мнению начальства оказаться орудием самоубийства: ремни, шнурки и прочую мелочёвку. Из имущества, не считая одежды,остались только безопасные бритвы, мыло, зубная щётка и паста.

Их заперли в особый шкафчик.

- Бриться каждый день! – сразу заявил Будка. – Их благородие поручик Румянцев больше всего, кроме разгильдяйства и распизд…ва ненавидит небритые хари. Если у кого быстро растёт, скоблитесь два раза в сутки. Все передвижения в помещениях только гусиным шагом. Распорядок дня следующий: подъём в пять утра, зарядка, приём пищи. Сразу говорю: на завтрак и ужин отводится по тридцать секунд, на обед – минута. Оправляться разрешается три раза в сутки: не успели за минуту – валите хоть в штаны, хоть в ботинок, но потом такой п…ды получите, до конца жизни не просрётесь! До обеда работы или изучение устава, после обеда занятия строевой подготовкой или работы.

Перед сном – вечерняя прогулка пятьдесят минут. Отбой в двадцать три нуль-нуль. На вопросы начальства отвечать чётко и по существу. Называть фамилию, звание, часть, кто посадил, за что и на какой срок. Распоряжения выполнять неукоснительно. Дальше сами поймёте, - выдохся фельдфебель.

Он вызвал конвойного, который заставил нас гусиным шагом топать по гулкому каменному мешку коридора, вдоль обеих сторон которого находились огромные металлические двери с глазками и «форточками».

Дом, милый дом, протянул я про себя. Снова повеяло тюрьмой и её непритязательным бытом.

Нас разлучили, посадив по разным камерам. Сначала на «хату» определили ефрейтора, потом меня, грубо подтолкнув носком сапога.