Сукины дети. Тот самый

Машина плюнула паром и выдала густую, как грязь, струю эспрессо.

Пока шеф готовил кофе, майор, отворив форточку, закурил. Я присоединился.

- Далее следы бывшего великого магистра теряются, и всплывает он уже в одна тысяча семьсот тридцать втором, под именем барона Зеботтендорфа, - говорит Алекс, вновь устраиваясь за столом, рядом с отцом Прохором. - Тесно сотрудничает с графом Сен-Жерменом и обещает прусскому королю Фридриху добыть Философский камень из крови девственниц... Потом его видели на Руси, в компании некоего сына ямщика Распутина; а спустя почти пятьдесят лет - в ставке Гитлера.

Что удивительно, не сменив ни имени, ни титула... Но ничего у них не выходит: Адольф приказывает бросить хитрого шарлатана в печь Саласпилса: секрет бессмертия немецкому диктатору никак не даётся.

- Девственницы у него были не той системы, - подаёт ядовитый комментарий отец Прохор, чем заслуживает подозрительный взгляд Котова. - А может, помешал Пражский Голем... Он тогда в большой силе был.

- ТАК ВОТ, - со значением продолжает Алекс.

- После Великой Отечественной в Америке всплывает некий Антон Шандор Лавей. Согласно метрикам, родился он в одна тысяча девятьсот тридцатом году...

- Бессовестное враньё, - вновь влезает отец Прохор.

- Лавей учреждает Церковь и Библию Сатаны. Аколитам же предписывается пить кровь. Не обязательно девственниц...

- Тем более, что сыскать оных становилось всё труднее, - ехидничает святой отец.

- В тысяча девятьсот сорок девятом он вновь появляется в Москве и делается наперстником Кагановича.

Вместе они устраивают "чистки" в советском Политбюро. А в пятьдесят третьем... - Алекс вновь делает передышку. Но не на кофе, а на трубку: достав её из кухонного шкафчика, вдумчиво набивает, а потом долго раскуривает. Мы ему не мешаем.

- А в пятьдесят третьем Алесан Сергеич стреляется с Лавеем, - не выдерживает отец Прохор. - По его собственным словам, которым у нас нет оснований не верить, он выпускает в Лавея, сиречь - Зеботтендорфа, сиречь - Андона фон Зее, пять серебряных пуль.

- И мы считаем дело Тевтонского Магистра наконец-то закрытым, - заканчивает сам Алекс.

Настаёт гробовая тишина. Не слышно утренних трамваев, не слышно пения птиц - хотя форточка открыта, и я отчётливо вижу воробьёв, купающихся в пыли...

Только старинные часы в прихожей, одетые в массивный дубовый футляр, продолжают неторопливо нарезать маятником секунды: тик... так... тик...

- Так вы хотите сказать, - вдруг подал голос майор Котов.