Вопреки судьбе

У него имелось то, что недоступно было большинству демонов: воображение, воля, яростная готовность защищать своё вопреки всему, и то странное, теплом щекочущее сердце чувство, для которого у большинства обитателей Ада даже не было названия. В тот момент, когда обжигающая боль хлестнула его в спину, гася разум, он вспомнил другой огонь – не имеющий отношения к святости, но так же верно пожирающий всё, что было ему дорого.

«Азирафаэль, ради Бо… Ради Сат… ради кого-нибудь, где ты?!.»

Ударившее из глубин памяти отчаяние, такое свежее, особенно страшное сейчас, когда Азирафаэль снова умирал где-то далеко, хлестнуло в грудь, словно струя ледяной волны из невидимого пожарного шланга.

Кроули захлебнулся криком, как захлёбываются штормовыми волнами. И диким, безумным рывком, свойственным скорее смертельно раненому животному, чем одному из высокопоставленных (когда-то) демонов Ада, перекатился на колени. Взвыл, ощущая, как появляется ещё один ожог, теперь уже на передней части голеней, и почти сверхъестественным усилием забросил себя на ближайшую скамью.

Туман в голове медленно рассеивался; потрясённый произошедшим пастор молчал, сквозь качающуюся перед глазами кровавую муть Кроули видел испуг и изумление на его изрезанном морщинами лице. В сознании шевельнулась робкая мысль попытаться выдать себя за эпилептика, и демон судорожно ухватил её за ускользающий хвост, отчётливо понимая: в <i>этой </i>церкви и <i>этот </i>священник не просто развоплотит его, а полностью уничтожит саму его сущность, даже не прибегая к помощи святой воды.

Он жалко улыбнулся старичку, с трудом выдавливая из себя что-то вроде «простите-как-глупо-получилось-проклятая-эпилепсия…». Трясущейся рукой провёл по лицу, стирая всё ещё катящиеся из глаз слёзы…

…и только сейчас понял, что очков на нём больше нет.

Он замер за полувздохе, с рухнувшим куда-то в желудок сердцем осознавая, что пастор молчит вовсе не от удивления.

А потом старичок-священник выпрямился, почти ощутимо становясь выше ростом, и поднял руку в крёстном знамении:

- Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas…

***

Азирафаэль никогда не считал себя смелым. О, нет, он, конечно, делал то, что должен был делать, и при необходимости вполне мог преодолеть свою робость и нежелание проблем, чтобы совершить что-то важное. Но нельзя сказать, что ему это нравилось.