Последний круг Ада

Никакой возможности пополнить слишком быстро иссякший запас доступных ему демонических чудес.

Наблюдения, впрочем, тоже никакого. Но это, как раз, на фоне всего остального служило утешением очень слабым.

Вряд ли он смог бы сказать, как долго тянулся этот нескончаемый, безысходный кошмар. Помнил, что от силы часов шесть. Пневмония в условиях древнего мира, да ещё в вечной сырости и на холодном полу, развивается быстро. А до изобретения пенициллина ещё почти пять тысяч лет.

Самому ему эти часы показались вечностью.

Поэтому, когда ребёнок, чьего имени он тогда так и не узнал, наконец перестал кашлять, он не почувствовал ничего, кроме облегчения.

Наверное, не почувствовал. С чему бы ему чувствовать что-то к существу, которое так и так спустя пятьдесят-шестьдесят лет всё равно отправилось бы в загробный мир? Он вообще демон, ему не положено сочувствовать смертным. Он даже этих мелких двуногих спрятал в трюме Ковчега лишь затем, чтобы нарушить Её план по искоренению скверны среди Её же собственных созданий.

Да, именно это он будет говорить Внизу, когда всё это закончится.

…А то, что так мучительно жжёт где-то в груди, там, где у демонов по определению нет ничего, кроме пустоты… Это просто проблемы с физической оболочкой. У людей вечно что-то болит. И у демонов, наверное, тоже болело бы, если бы им, как Кроули, хватило глупости создать себе нормально функционирующее тело, а не муляж из биомассы.

Да, именно так. Только так и никак ина…

…Только почему так же больно?.. Почему так давит под рёбрами, и с какой стати перехватывает горло – с такой силой, что он сам начинает хрипеть, как несчастный, не спасённый растратившим все силы на борьбу со стихией демоном человеческий ребёнок?

Тогда, пять тысяч лет назад, он не запомнил, в какой момент и почему вдруг начал кричать.

Да что там кричать – орать, вопить во весь голос, обращаясь к Всемогущей в таком тоне, что непонятно, почему Она не испепелила его за богохульство на месте?

Не запомнил. Или, скорее, изо всех сил постарался забыть.

На этот же раз ни забыть, ни даже просто отвлечься, а ещё лучше – вовсе оглохнуть возможности у него не было.

Поэтому пришлось смотреть всё до конца, как плохой фильм, на который куплены билеты в первом ряду.

Лишь сейчас, немым наблюдателем следя за творящимся безумием, он отметил и удивился тому, чего тогда, пять тысяч лет назад, даже не заметил: никто из спящих детей не проснулся от его воплей. Никто даже не пошевелился во сне, словно ничто не нарушало тишины трюма.