Домовая

Мама расхохоталась, сказала:

-Не любит тебя квартира, Андрей!

А это не квартира не любит, а мне за обидно стало. За Маму, за Сережу, за Свету.

Мурзик вздохнул:

-Дура ты, Домовая! Внимательнее бы была, почуяла, что от него тем же парфюмом пахнет, что и от Мамы.

Тут уже я обиделась и не разговаривала. Долго не разговаривала. Часа три.

***

А потом дом как-то пустеть стал. У Сережи уже не получалось увидеть в зеркале себя молодым, здоровым и худым.

Он как-то вмиг обрюзг, разошелся и стал лежать на диване. Мама часто была на работе, а дома – запиралась в своей комнате и сидела там за компьютером.

Света тоже часто стала пропадать. Я ждала ее, хотела видеть, но нет – она не появлялась так, как раньше. Забегала перекусить, а чаще просто взять денег у Сережи и убежать снова. И даже Мурзик стал не таким. Я вытаскивала его любимые пакеты из-за дивана, а он уже не играл так, как прежде и не представлял себя хищником, а пакет жертвой.

-Зачем ты это делаешь?- спросил Мурзик однажды, когда я попыталась почесать ему за ушком.

-Я тебя люблю, ты мой жилец, - это было естественно. Вы – мои жильцы, мои люди. Значит, я забочусь о вас.

-Нам с тобой повезло, - прокряхтел Мурзик, - раньше было не так. Но ты еще молода, Домовая!

И мне защемило сердце. А Мурзик ткнулся головою в мою невидимую руку и сам потерся о ладонь.

***

Потом было совсем несусветное.

Были слезы. Света плакала, мама плакала, а Сережа молча и мрачно оглядывал их и не собирался никого утешать. Были скандалы. Мама и Сережа кричали друг на друга и обзывали плохими словами, так, что я даже Мурзику уши закрыла ладонями.

Разбили несколько тарелок, грохнула полка в ванной. Мама вышвыривала вещи из шкафа в чемоданы, грубо распихивала по сумкам.

За сумками пришел усатый Андрей, на которого я уронила полку.

Я попыталась уронить на него вешалку – так было обидно за Сережу, который стоял, молча скрестив руки на груди, наблюдая за ними в прихожей, и умирал внутри, но вешалка заклинила, не поддалась.

В тот вечер от Сережи противно пахло чем-то крепким и тошнотворным. Мурзик сказал, что мне не следует знать этого и больше ничего не сказал.

А потом были снова коробки.

***

Я пыталась помешать как могла.