Фаворит смерти. Том 3

Или в одном из многочисленных баров, где мы с Андреем и Никитой любили проводить время? А все, случившееся у Барьера и за ним — просто бэд-трип, галлюцинация, такое действие наркотика?

Или, может быть, Александр таким образом хотел меня свести с ума, чтобы убедить суд в правоте своих подкупленных докторов? Подкинул мне чего-то дурманящего, а потом показал врачам неадекватного, бормочущего что-то про Барьер?

А может, я уже в психушке сижу?

Я глянул на себя. Я был все в той же военной одежде, которую мне выдали в части.

Нет, точно не привиделось. Все было на самом деле. Только вот как все закончилось?

Я не знал. Вместо воспоминаний — густая непробиваемая тьма.

И череп... чей он? Как оказался у меня? Для чего?

Сначала я хотел его выкинуть, но пересилив брезгливость, все же оставил. Наверное, это единственная зацепка, которая может хоть что-то объяснить во всей этой загадочной истории.

Череп я спрятал в заплечный мешок, специально сшитый в армейской одежде — туда удобно было класть дополнительное вооружение боезапасы. Вместо этого сейчас у меня там была черепушка. Расскажи кому — примут за психа или маньяка.

Я огляделся. Дом не изменился, все такой же величественный, ухоженный. Только, может, чуток повяли цветы в клумбах и северная часть крыши была перестелена. А так все такое же.

Я позвонил в звонок.

Дверь особняка открылась и на пороге возник Нианзу.

Он смотрел на меня секунды три, молча, не мигая, напряженно. Просто застыл, словно статуя.

И я не двигался. Опешил. Такое знакомое, ничем не примечательное лицо, которое видел тысячу раз и которое не было ни красивым, ни уродливым, обычное лицо пожилого китайца, теперь вызывало у меня в груди такие теплые родные чувства!

Так мы и глядели друг на друга, молча, не двигаясь.

А потом брови слуги поползли вверх, а глаза распахнулись так, что увидь сейчас его кто не признал бы в нем китайца.

— Господин... Максим... Петрович! — дрожащим, полным слез голосом произнес он.

И бросился меня обнимать.

— Максим Петрович! Господин Максим Петрович! Максим Петрович! — все повторял он, крепко сжимая меня и не находя других слов.

— Да, это я, Нианзу, — я тоже обнимал китайца, чувствуя в нем все домашнее тепло, что только можно представить.

От каждого моего объятия китаец вздрагивал, словно оно доставляло ему боль.