Застрявшие, или что было, когда я умер

В Нигде было серо и тихо. Я шёл в этом «серо» и слушал это «тихо», где отсутствовали даже звуки шагов. Шёл не вверх и не вниз, не вперёд, не назад, не влево и не вправо — с какого-то перепугу я шагал сразу во все стороны. И не спрашивайте, как такое возможно.

Потом Нигде стало меняться.

Оно стало холлом из моей школы — тот возник в один миг: мраморный пол, пара кожаных скамеек, цветы в кадках. В углу — триколор, на колоннах — зеркала. Стенд пестрел расписанием и всякими памятками, которых я в жизни — в смысле, при жизни — не читал.

Почему-то мне не было ни капельки страшно. Нет, я не Рэмбо, но в то утро не боялся; вместо этого подумал...

— Надо же... А все болтают про тоннель и какой-то там свет...

Я так подумал — а кто-то сказал. Прямо у меня за спиной.

И тогда я впервые увидел Кошатницу — сразу, как только обернулся.

Она стояла за моим левым плечом. Бледная, с большими глазами, в которых чувственность и вызов сочетались друг с другом. Её каштановые волосы пребывали в беспорядке... В пикантном беспорядке, дерзко просившемся на портрет.

— Портрет?... — спросила она. — Ой... кажется, это были твои мысли.

Забегая вперёд, скажу: застрявшие и впрямь могут улавливать мысли (и живых, и друг друга). Но тогда я о её словах не подумал... зато подумал, что её джемпер подходит к её глазам. Джемпер был тёмно-зелёный, глаза — карими, но они как-то сочетались.Юбка-колокол (не удивляйтесь моим познаниям в женской моде — я рос с сестрой, и скоро вас с ней познакомлю) пестрела кемономими: анимешными девушками с кошачьими ушками.

Полагаю, всё это — последнее, на что стоит глазеть после смерти. Но я глазел.

Затем стали появляться остальные: наши будущие соседи... Те, кого тоже «забросило» в Нигде. Меня их появление не удивило, как, впрочем, и появление Кошатницы: раз тут очутился я, то почему бы не очутиться кому-то ещё — ведь на моей скромной персоне рабочий день старухи с косой не закончился. Мало того — я словно знал, что появлюсь тут не один.

Ну умер и умер.

Вот такие вот странности.

Итак, остальные.

Усатый старик, возникший у скамьи справа, тут же на неё сел. Толстый, в клетчатой рубашке, с добрым морщинистым лицом. Его внешнюю душевность портил только похмельный взгляд.

Этот старик — Палыч.

Ближе к окну возник мужик средних лет. Загорелый, худой.