Бабушки - не то, чем они кажутся

Спустя, казалось, вечность, я все-таки набрался капитанской смелости и направился прямиком к глазку. Ну, как «прямиком»…шатало меня, как в открытом море. Спасибо гению, придумавшему ровные стены. Взгляд мой, пусть и просинел, но не давал четких очертаний квартиры. Единственное, что я видел, это желтый глазок, горевший в двери, будто маяк в туманную ночь. Он звал и манил меня, а за дверью о подъездный пол продолжала шуршать миниатюрная обувь. Как только я прильнул к глазку, я увидел сгорбленную старушку, что уже открывала свою дверь.

Уши мои, как заложили ватой, потому сейчас почти не помню звуков того сюрреалистического представления… кроме одного.

Когда баба Рина открыла свою дверь, она в очередной раз повернулась к моему глазку, но уже не улыбалась. С абсолютно холодным и металлическим лицом, она начала двигаться в сторону моей квартиры. Сначала молча, но потом ее рот стал ритмично открываться и закрываться. Вся эта пантомима сопровождалась характерным звуком, что издают бульдозеры, сдающие назад.

— Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип, — старушка двигалась на самых малых во вселенной скоростях.

Моё сердце сильно застучало.

— Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип! — она приближалась к двери, произнося свою стальную мантру все громче и громче.

Я стал чувствовать отчетливое пульсирование на шее. Мурашки покрыли тело, подняв волосы в дыбы. К горлу подступил комок.

— Пи-ип. Пи-ип! Пи-ип! — баба Рина открыла глаза, подойдя уже почти вплотную к двери. Из них исчез человеческий цвет. Внутри каждой глазницы колыхалось по маленькому стержню накаливания, как на старых фонарных столбах.

Чем ближе она подходила, тем громче шумела кровь в ушах, и тем ярче разгорались фары ее глаз.

— Пи-ип! Пи-ип! Пип! ПИП! ПИП! ПИП! — она прижалась фарой к глазку, и я на время ослеп. Ком в горле взорвался. А потом была темнота.

***

Дальше я помню немного маминого голоса, и чувство, будто плыву. Наверное, меня везли, потому что в нос неустанно забивался запах солярки. И вот, я открыл глаза, и справа сидела мама, держа меня за руку.

Слева уходил белый халат с седой лысиной. Меня положили в больницу с пневмонией. В больнице я почти не говорил, всё больше кашлял, изредка бросаясь краткими «пить», «есть» и «рисовать». Мама так и не показала мне те больничные рисунки, хотя уже двадцать лет прошло. Сказала, что выкинула их при одном из переездов, во что мне слабо верится. Эта женщина до самой смерти хранила в коробочке из под сапог все мои каля-баля.

Спустя месяц, меня выписали.