Про Иванова, Швеца и прикладную бесологию. Междукнижие

Смог бы сам так же? Вытерпел бы?

В ответах колдун колебался, злясь на выучня, на ватажного за то, что они стали свидетелями его раздумий. Ключима — культяпка, огарок человечий, но прощенья у него не запросил... Глядит снизу-ввысь, а будто сверху получается. Мерещилось, зрит — как конный на падаль придорожную. Это коробило более всего.

Седому захотелось остаться в победителях, сломить напоследок привязанного к щиту. Хоть как, лишь бы поддался. Иначе словно в гнили умоется, прилюдно. Зарудын выкормыш, может, разумом не крепче полена, зато всем разнесёт, как сотник успел молитву сотворить и как волхв-колдун опростоволосился, его душу не подчинил.

Суеверный народишко. Веруют в то, что ещё успеют покаяться и спасутся от Геенны Огненной, ежели душу от колдовства уберегут. «Бог милостив» — брешут друг другу, с надеждой выискивая лазейку туда, где их, беззаконников, никто не ждёт. Дуралеи... Да эти никчёмные душонки никому и даром не сдались! Что в них, кроме грязи да вина? Какая прибыль?!

Но ломать воинский дух надо.

Показать, что по его всё устроилось. Ватага бояться должна.

— А ведаешь ли, для чего я тебя живым столько держал? — глумливо, с прощанием сказал сборщик жизней, горделиво распрямив спину. — Хотел, чтобы ты пред смертью ведал: на Смоленск приступ пошёл. Возьмут. Клянусь в том... По твоей, между прочим, милости. Мог ведь меня остановить... Мог. Плохо старался, не догнал со своим воинством... Из-за тебя город падёт, из-за твоей нерадивости да неспешности. Помирай с этим, градоубийца! Прощёлкал ты всё, во что верил.

Слаб оказался! — отповеди слышать мучитель не хотел. Последнее слово всегда будет за ним. Последнее и победное. — Руби!!!

Топор, без тени, упал вниз, под пустым, бесцветным взглядом привязанного. Ключима был уже далеко…

Наши дни

По кафельному, недавно отремонтированному коридору морга худощавый санитар толкал каталку с телом. Равнодушно толкал, без особого почтения к усопшему, под размеренный звук крутящихся колёс и приглушённые шлепки резиновых тапок.

На скуластом, бритом лице не отражалось ни крупинки эмоций.

Обычно, так выглядят те, кому до конца трудовой смены остался сущий пустяк: когда с работы уйти ещё нельзя, а делать там уже нечего. Остаётся лишь, запасаясь терпением, ждать общего звонка или необходимой комбинации цифр на часах, имитируя хоть какую-то деятельность.

Казалось, он устал от всего...

— Молодой человек! — пробасил кто-то от входа в служебные помещения. Голос незнакомый, властный, с инспекторскими нотками.