Игрушка для кардинала

— Но ты не сделал этого, мешок дерьма, а теперь стоишь тут и говоришь мне про какой-то шанс.

— Печать тебя убьет, — во взгляде ни капли жалости, в нем вообще ничего нет, словно он говорит заученный текст в пустой комнате.

А затем его рука коснулась её пальцев, Нейрис дернулась от неожиданно горячего прикосновения.

— Пускай.

— Может, хватит глупой бравады? — он обхватил прут решетки в том месте, где только что была её рука. — Я только что сказал тебе, что объективно ты не тянешь на ту, что собирается помереть глупой смертью храбреца.

Ты трусишка, Нейрис, трусишки живут дольше.

— И зачем мне такая жизнь? Все оставшуюся жизнь следовать чужим приказам, идущий вразрез с моей волей?

— Это тоже жизнь, — последовал ответ.

— Лучше скажи мне, зачем ты пришел сюда и говоришь мне всю эту чушь? Мучает совесть? Или хочешь убедиться, что я не стану использовать, как козырь то, что я знаю про тебя? Кое-что насчет древней магии… — она говорила тихо и вкрадчиво, внимательно наблюдая за тем, как он отреагирует.

Есть ли шанс ухватиться за соломинку…

Никакой реакции. Он все еще держался за прут решетки, продолжая изучать её взглядом темных глаз, а затем улыбнулся.

— Мое слово против твоего. Брось, Нейрис… опять неверные вопросы.

Собственное имя, вырвавшееся из его рта, показалось магичке болезненной пощечиной.

— А какие вопросы верные? Правильно ли тебя в детстве приучали к горшку?

— Я уже говорил про ненужную браваду. В общем, время у тебя еще есть… до утра, но будет лучше всем, если ты ответишь «да».

На все вопросы, которые тебе зададут. Выбирай жизнь, Нейрис, и, может, она окажется немного лучше, чем ты думаешь.

Ей хотелось плюнуть ему в лицо, но он развернулся и зашагал к выходу, а свет возле её камеры в коридоре снова потух.

3

Нейрис знала, что сейчас она выглядит отвратительно: волосы спутались и красными паклями падают на плечи, заплывший глаз на бледном лице, а второй уцелевший презрительно смотрит на собравшихся. Во всяком случае, так ей хотелось думать, хорошо, что руки не дрожали, хотя ладони взмокли и тянуло вытереть их о штаны.

Про себя она считала вдохи и выдохи, в то время как все собравшиеся кардиналы от двенадцатого до третьего изучали её взглядами полными разочарования, сочувствия, безразличия и ненависти.  

Утром за ней пришли, как и обещал Калеб Стоун, чтобы призвать к ответу.

Высокий потолок — расписан золотой краской, а люстра, венчающая его, казалась истинным произведением искусства.