СТРАХ – БОГ ТРЕПНИ И ЛЮБОПЫТСТВА

Я вот тоже по-прежнему верен себе, все вру и вру. Посуди сам, ложь увеличивает объем времени, расширяет пространство, стимулирует одно из главнейших чувств, такое, как зависть. Вы ведь сами, наверняка, врете самому себе ежесекундно. Человек безумно устает от правды, которой на самом деле нет. Поиск правды – состояние голода, нажраться досыта и совокупиться с какой-нибудь симпатичной самкой. Добиваешься своего, и наступает состояние иступляющей пустоты. Этакий макет смерти, но затем все равно наступает жизнь, желание, тяга к пороку и ложь, ложь.

Однажды я был котом. Жил у богатого Стамбульского цеховика. Жрал вдоволь, спал, отдыхал от Гурджиева. Наблюдал, как русские челноки скупают дубленки и плащи очень скверного качества в надежде разбогатеть. Как-то я отправился прогуляться по базару и встретил русского купца, лицо его мне было знакомо, видимо, по прежней жизни. Купец жрал жирную жареную треску и запивал прямо из горла литровой бутылки виски. Я вежливо поздоровался с ним, на миг забыв, что я – кот.

- Дай кусочек!

Купец уронил недопитую бутыль, но рыбу из пасти не выпустил. Русский челнок – это вам не ворона из басни Крылова. Я двинул лапой неразбившийся флакон Джони Уоккера и сказал: "Пить не буду, а рыбки съел бы с удовольствием".

Купец, проигнорировав мое кошачье попрошайничество, спросил:

- Ты кто? Где-то я тебя уже видел?

- Я кот Гришка, рыбы хочу!

- Сгинь, Гришка! Сгинь! Нечисть!

У этого борова и в прошлой и в любой последующей жизни зимой снега не выпросишь.

Я не на шутку разозлился и решил погубить этого отвратительного жадину немедленно.

- Дай кусок трески, козел! – злобно заорал я.

- Кто козел? За базар отвечаешь?

В общем, мы сцепились, все это я специально затеял на очень узкой улице ведущей к набережной, по которой ходит чудовищный турецкий трамвай, спастись от этого грохочущего монстра можно, только если вовремя заскочить на малюсенький тротуарчик и прижаться спиной к стене.

Увлекшись потасовкой с обнаглевшим говорящим котом бедолага-жирняк не заметил неожиданно возникшей Шайтан-Арбы.

В тот раз рыбы я так и не поел. Моя и купеческая души в обнимку вспорхнули в бездонное сентябрьское небо Константинополя. Душа Жирного ныла о брошенном товаре, который теперь растащат его собутыльники, узнав о страшной смерти толстяка, а моя пела какую-то популярную турецкую песенку.