Апостол Смерти

Она что-то кричит, пытается схватить меня за руку, но я уже ничего не слышу и не чувствую. Я иду туда, куда должен – навстречу бесконечности.

* * *

Дарью разрывало от тяжёлого кашля. Я лежал рядом и наблюдал как она, свесившись на полтела с кровати, пытается прочистить лёгкие и сделать спасительный глубокий вдох. Внезапное пробуждение для нас обоих и неприятные последствия её вчерашней истерики в лютый мороз.

Откашлявшись насколько возможно, она бессильно упала на подушку, постанывая, перевернулась на бок лицом ко мне и укуталась в одеяло, как в кокон.

Дарья выглядела плохо. Глаза впали, на лице появилась испарина и залегли лишние тени. Меня очень настораживал её кашель и хриплое дыхание, ведь так недолго заработать пневмонию, которая, кстати говоря, за считанные дни свела в могилу её отца.

Я надеялся, что Дарья уснёт и проспит как можно дольше, но тут она разлепила веки, нахмурилась, точно вспомнив что-то, и села.

– Никита, – прошептала она и окинула меня всего взглядом, – ты здесь?

Я не мог шевельнуться, просто лежал почти вплотную к Дарье и смотрел на неё. Неужели мы видели один и тот же сон? Не знаю, что вдруг сковало меня, заморозило мысли и мешало дать знать о себе. Мне вдруг стало очень тревожно… или страшно?

Дарья скорбно вздохнула.

Как обычно, я не знал, какое сейчас время суток. За окном темнота, а над столом горит дневная лампа. Так было и в полдень, и вечером, так будет и ранним утром, и в разгар дня и поздней ночью, вплоть до кровавых солнечных лучей к концу зимы.

Вчера у меня не было времени и сил обдумывать замысел некромантов и составлять план вмешательства. Я ознакомился со списком потенциальных противников, понял смысл следующей поставленной мне задачи и отложил её решение на завтра. Единственной моей проблемой была Дарья и её горе, с которым она была пока не в силах справиться.

Она больше не плакала, не билась в истерике и не пыталась мучить себя, поедая снег или ещё что-то непригодное в пищу.

Я сидел рядом. Иногда она что-то говорила, а я что-то отвечал. Когда бутылка наполовину опустела, Дарья начала рассказывать мне о сыне, о всех подробностях его младенчества, о его привычках и капризах, о радости первых шагов и ужасах первого падения с кровати.