Апостол Смерти

Горячие слёзы не впитываются, а просто исчезают в мягкой снежной поверхности, не оставляя на ней даже намёка на какой-то след.

Меня нет… Меня нет ни для этого мира, ни для живущих в нём.

Мне мерещится грустный, сочувствующий вздох, и вдруг… Вдруг чья-то рука начинает гладить меня по голове, как жалкую собаку.

– Можно, – слышу еле различимый в пурге шёпот. – Тем, кто властвует… всё можно.

Не веря, готовый к разочарованию жестокой шуткой разума или смерти, я поднимаю голову и… вижу человека.

Он убирает руку от моих волос и разглядывает меня чуть прищуренными, холодно улыбающимися глазами, а прямо сквозь него невозмутимо просачиваются, продолжая свой танец, вихри пушистого снега.

* * *

Я всё ещё не мог поверить, что это действительно происходит со мной. Как подобранный с улицы щенок, крутил головой, разглядывая то место, в которое меня привёл этот таинственный новый знакомый, но ничего не мог запомнить.

Он вёл меня, периодически хватая под руку и буквально таща на себе, настолько я был опьянён усталостью от своего полусуществования.

Весь путь затерялся в самых туманных закоулках моей памяти. Кажется, мы садились в автобус, где я тупо таращился в окно, не видя ничего перед собой, а потом какое-то время шли пешком. Одна картинка, вторая и третья, и вот, я в большой роскошно обставленной квартире.

Меня усадили в кресло. Стеклянный звон, звук льющейся жидкости, и в руках откуда ни возьмись оказался бокал с белым вином.

Я проводил пальцами по тонкому стеклу, щупал скользкую ножку, наблюдал за игривыми золотистыми плесками, а потом поднёс бокал к лицу и впервые за длительный период моих мучений испытал блаженное забвение, вдохнув дурманящий аромат.

Я присосался к бокалу, как изголодавшийся вампир к горячей шее, осушил до дна и словно бы вынырнул из ледяной проруби.

– Не так быстро, друг мой. Такое добро нужно беречь как подарок судьбы.

Бокал выпал из рук. Он не только не разбился, но и не произвёл ни одного звука, соприкоснувшись с ламинатом. Я пытался сфокусировать взгляд и понять, толкнуть дверь рассудка, чтобы впустить туда хоть какие-то приметы стоящего надо мной человека.

Он был одет в чёрные брюки и белую рубашку с небрежно расстёгнутыми верхними пуговицами, под которыми болтался странно смятый, растянутый серый галстук. Лакированные туфли начищены до блеска.