Самое тихое время города

И тени не преследовали его, и отражения в стекле подмигивали дружелюбно, и никакие черные резиновые лимузины из-за углов не выползали. Зато то и дело он замечал собак и котов, мимо которых обычно скользил взглядом...

***

Обжитое место в большом городе обладает памятью. А память места подобна маяку для призраков. И не только. Когда я вижу выпотрошенные дома, от которых остался в лучшем случае один фасад, а то и фасад-то выстроен заново, я вижу в окнах этих домов пустоту. Там нет памяти места. Там нет маяка.

И пустоту занимает что-то другое. То, что не имело бы дороги в Мой Город никогда, не возникни здесь пустота.

Что это? Безумие людей? Или за всем этим стоит некто? Ах, да что ты задумываешься — за всеми гадостями в этом мире стоит только один. Но действует он руками людей...

Башня растет...

Две Башни есть в мире. Две Башни прорастают многогранными кристаллами сквозь все бытие, проступая гранями во всех башнях мира.

Над стеклом и бетоном, где облака прошли,кремний поёт карбонуна языках земли.

Звон двоичного кода,мёд восьмигранных сот — и — кольцами световодовбашня растёт.

Башня, чья основа верность и память, а вера и надежда скрепляют любовь... Как она незаметна, как медленно она поднимается, медленнее миллионнолетних сталактитов...

И вторая. Башня, что не раз поднималась и падала, увлекая за собой народы.

Башня, что встает там, где срыта память. Лишь на земле без памяти можно возвести ту, вторую Башню. И потому они лишают памяти Мой Город.

...

Мой Город погружается в иное пространство, а на месте домов растут Башни. Башни пронзают пространство города, башни подобны выгрызенным в Моем Городе норам, вражеским подкопам...

Башни домов, башни офисов, могучие, уверенные, надменно возвышающиеся над старыми домами. И кажется мне, что призрачно встает над моим городом силуэт иной Башни. Такой же, что рухнула много тысяч лет назад...

Время погибель множит,но, возвратясь, найдёшь — гнев Твой, Господи Боже,снова включён в чертёж.

Ангел с трубой и чашейна перекрёстке ждёт.Но — кратной памятью нашейбашня растёт.[1]

Да, это так горько — когда радость, труд, объединение в едином возвышенном порыве оказывается подчинено той силе, что вечно хочет зла. Она не совершает блага, она заимствует его у людей. Все доброе, светлое она способна вывернуть наизнанку... и я испытывал бы отчаяние, читая этот гимн вавилонской башне, если бы не знал, что все можно обратить ко благу.