Самое тихое время города

— Помнишь?

Вилька вдруг попятился, выгнул спину, зашипел и исчез в темноте.

Эвтаназия улыбнулась — одними губами.

— С ним бывает, — успокоил, скорее, себя, чем ее, Игорь. — Идемте на кухню. Холодина мерзкая на улице, я чаю согрею.

Вилька молча сверкал из темноты гостиной зеленым глазом. Эвтаназия прошла мимо, чуть замедлив шаг и скосив глаза в сторону кота. Тот демонстративно лег на пороге гостиной. Эвтаназия не пошла туда.

Разговор за чаем был на редкость бессодержательным. Говорил, в основном, Игорь, а она молча слушала, порой односложно отвечая и кивая.

Она отогрелась, она смеялась, и Игорь тоже смеялся, но убей Бог, о чем они говорили — он потом не мог вспомнить. Ему очень хотелось узнать, где она живет, взять телефон, выяснить, кто она, спросить, как поживает Катя, пригласить куда-нибудь обеих, но почему-то он так и не сказал ничего. Все время что-то словно нарочно уводило его мысли прочь.

Что было потом — он не помнил. Он проснулся на диване, с больной головой, измученный. Вилька укоризненно смотрел на него. Эвтаназии не было. Дверь была заперта, но в квартире стоял неуловимый, тяжелый сладкий запах непонятных духов.

Он сел. Все тело болело, как в преддверии гриппа, когда ломает от переходной температуры.

— Плохо мне, Вилька, — прохрипел он. — А она где?

Вилька вспрыгнул на диван, щекотно потерся меховой щекой о плечо Игоря.

— Ушла? Ушла...

Он машинально погладил кота.

Он ничего не мог вспомнить. Ничего. Что-то неприятное было в этом, забытом. Он нахмурился. Как будто из него хотели вытянуть что-то запретное, чего он не имел права открыть?

Что?

— Нет у меня никаких тайн, котяка. Нету.

Кот поднял голову, внимательно уставился единственным глазом ему в лицо.

— Или есть? Ты знаешь, а я не знаю? Так что, кот? А?

Вилька заурчал и усердно стал тереться головой о его руку.

И с этого дня началось наваждение.

Она снова и снова появлялась красным пятном где-то на пределе видимости, он оглядывался — но встречал лишь злорадный взгляд фар или обрывок рекламного баннера. Он бежал за ней — но она ускользала.

Это был голод. Жуткий, невыносимый голод. И насытить его нельзя было ничем.

И снова он забывал о музыке и книгах, как тогда, с Ларисой. Забывал обо всем. С трудом волокся на работу, не видя ничего, кроме красного мазка на грани зрения.