Печать Христова

– Я, – он грустно усмехнулся, и уголок рта поехал куда-то вниз, – по зимнему делу, да не по тому… Большое оно было, зимнее дело, и народу много зацепило. И тоже вот... главного смутьяна друг. Да только, кажется, не того… Бестужев Николай, лейтенант… меня о нем и не спрашивали, понимаете?

Иоакинф не понимал ровно ничего, но кивнул. Кажется, и впрямь зимнее то дело выходило обширней, чем он думал по паре разговоров и писем.

– Словом, я не знаю… но узнать могу постараться. Нас ведь… странно так раскидали.

Кого на каторгу – тем, кажется, более всех повезло, живые они. Моих вот почти всех – так, и слава Богу... только вести почти не доходят… в столице кто-то появляется – видно из крепостей выпускают, у нас и община небольшая образовалась, но вот такого лейтенанта нет там. Нас господин Сперанский на разряды поделил, кого и куда определять… а мы, зачинщики, как-то между разрядами провалились: вроде и на виселицу не заработали, и каторги недостойны… вы молитесь, чтоб другу вашему на каторгу… а то и на Кавказ, может, попал – тем все легче, хоть бы и в солдаты без выслуги.

Иоакинф поднялся наливать чай, потому что по-прежнему было и холодно, и промозгло, и одной анисовкой не согреться. Обходиться без келейников он мог, да не любил, ну вот куда ж Матрена продевалась?!

Но дверь раскрылась, и Матрена в мокром заснеженном платке явилась на пороге, как почувствовала, как придумал ее сам. Смутилась, увидела нового человека, крутанулась на месте, разворачиваясь и скидывая старый салоп.

Юшневский все ежился, словно не мог согреться, а Матрена, войдя, присела, как барышня перед ним, а потом окинула взглядом стол, и тут же засуетилась:

– Да что ж вы голодные, барин то вон, чай, с голоду помирает, да еле сидит... да куда ж вы, отец Иоакинф, смотрите! – при чужих она звала его отцом и на вы. Иоакинфу стало стыдно даже – ну да, что Юшневский смертельно мерзнет, он видел, а вот два и два не сложил – чтобы согреться надо не анисовки и не пустого чаю, а поесть уже.

– Ну хоть печку растопили… сейчас уж подам, вот же ж ни оставить на минуту, – она ворчала, а на стол меж тем явились вчерашние пироги, какое-то варенье, капуста – Иоакинф и не знал, что где-то там за печкою столько еды припасено. Юшневский приободрился и попросил:

– Представьте же нас с милой барышней, раз уж и она меня видеть может. Это, знаете ли, много – женский взгляд, который тебя – видит…

–– Матрена я, отца Иоакинфа экономка...