Молчание насекомых

Нет, он не проверял места, где в последний раз видели чупакабр, не искал улик или следов. Он просто бродил, глядя на людей вокруг, все больше и больше напитываясь неприязнью и тревогой. Но пыльное солнце в прогалинах туч постепенно меркло, уступая место изгрызенному полумесяцу, будто над круглым сыром луны постаралась целая стая крыс.

Наконец-то наставало время одинокого флейтиста, наконец-то город пустел!

Гард радовался, предвкушая начало игры. Пальцы сами тянулись к флейте в сумке, перебирали по высушенным волокнам на теле тростника.

Скоро, уже скоро. Гард нервно бродил вокруг часовой башни, чтобы первым услышать бой полуночи. И с радостью отмечал, как пустеет оживленный промышленный город, как рачительные хозяева торопятся закрыть лавки, как мнительные хозяйки проверяют, плотно ли запираются ставни. Магистрат и стража сработали хорошо, похоже, все их беспрекословно слушались. Или боялись тьмы, клубящейся в закоулках туманными тенями.

Спускалась ночь, наставало время крыс и крысолова.

Где-то сиротливо хлопнула дверь, где-то порыв скрипнул старыми досками.

Гард недоверчиво прошелся по улицам, не торопясь начинать игру. Флейта как будто отяжелела, примерзая ко дну старой сумки, а сердце непривычно щемило. Но на небе мерцала луна, подмигивая едва заметными кратерами. Магия лучше работала ночью, днем колдовской инструмент терял свою силу. Гард уговаривал себя приступать побыстрее, чтобы успеть до рассвета выйти подальше за черту города и найти раскидистый старый дуб в местном лесу.

Он поднес флейту к губам. Сперва мелодия не складывалась, вместо нее вылетали рваные трели, которые резали слух исполнителя и не выманивали нарушителей спокойствия. Но Гард заставил себя успокоиться. Он отдавал свою душу на волю луне, на милость нестройному колыханию соцветий нот и гамм.

Вскоре тревога ушла, растворилась в шепоте музыки, напитанной тростниковыми снами. И сам он растворялся, превращался в сон про себя самого, про прошлое и будущее без настоящего в начале и конце времен.

Его не существовало, осталась только флейта, которую возвращали к жизни и заставляли петь цепкие пальцы.

— Это ветер крыс, ну же, оглянись. Ветер — ставни прочь. Ты танцуй! Невмочь нам стоять столбом. Грянет скоро гром! — пел новые строки Гард, и трескучий голос сливался с мелодичным наигрышем на флейте. Музыка плыла сладкой колыбельной, тревога растворялась в упоении.