Молчание насекомых

Но тогда, много лет назад, в другом или этом мире, я имел полное право взывать к людям, но не хотел. И сейчас не горю желанием.

Тогда меня заперли, сначала обрили и накололи успокоительными, потом выдали пижаму и поселили в палату с железными кроватями. Или наоборот… Я и не сопротивлялся, мне казалось, будто мне желают добра. Или нет? Или не мне?

Утром в тот день цветок на подоконнике радужно переливался волнами, а змея на несуществующей люстре привычно махала хвостом. Но после успокоительных я ее больше не видел, как и тех ультрамариновых и песочно-прибрежных близких, тех, извивающихся обратно пропорциональными спиралями среди иголок ковра.

Ковра не существовало, а близкие — кажется, все же опекуны, а не родители — тогда еще существовали. Но потом исчезли. Или я исчез, или сменился витраж, мой мир погас, и я перешел в мир другой, где стал Магистром Насекомых.

Но тогда меня увели по павлиновой лестнице, птицевато-неправильной. Павлин расправил хвост и поседел, став взглядом заводской трубы, носящейся переливчатыми крыльями.

А каменное небо выглядело посторонне-родным и приверженным консерватизму. Что? Это звучит как бред? Но это был мой мир, и я бился головой о стену, чтобы доказать всем его реальность. В юности еще веришь в возможность доказательств. Бился и бился, ощущая под кафелем не стену, а дверь.

Но вытянутые люди с картин Модильяни погрузили меня — или кого-то другого вместо меня — в водоросли смирительной рубашки и утащили туда, где водяные линии тетрадных полос впиваются в землю.

Я просидел бесконечность в темноте. Но не верьте мне, не верьте… Все было, возможно, вовсе не так. Я сидел во тьме, или тьма сидела во мне.

А потом меня раздели и принялись поливать из шлангов. И на кафеле было слишком много жучков-скалолазов моей беззащитности под огненными струями воды. Жучков тоже никто не видел, кроме меня, и те жучки еще не были обращенными жертвами дара. Мои пурпурные мучители знали, что я опасен, а я не знал. И меня, отмытого в окружении жучков, снова вернули к тумбочке в пижаме в хоровод стен, из которых вырастали разноцветные травы и яркие цветы.

Линии из-за окна в блеклом абажуре решетки уходили хребтами скал в землю и ползли ко мне жадностью жирных пальцев. Но я не ощущал противления и оставался спокоен, даже когда меня часами спрашивали, что и почему я вижу. Они, эти жирные пальцы, рассказывали, что должен видеть: будто нет ни трав, ни жучков, ни змеи, ни люстры.