Баггер

Он осознавал, что маленький городок быстро узнает о запретном чувстве, о том, что двое дерзких решили подорвать сложившиеся устои счастливого, скучного, унылого и традиционного быта.

Что им не дадут быть вместе многочисленные дальние родственники и друзья знакомых. Те, что наконец найдут себе новое развлечение. Столь долгожданное и сладкое, что будет множество трудностей, от которых можно уйти, сломать, взорвать и победить. Волевым усилием титана разнося оковы и железные путы.

Он рисовал в своей фантазии этого великана.

Страшного и уродливого, из огромного глаза которого люди сделали источник. В глубинах скрывался хрупкий цветок, дающий жизнь. Вселяющий силы и сбрасывающий цепи мрачного плена.

Оправдание было. Оно не желало оправдываться, но отстраняло весь остальной мир. Оно скрывало влюбленных от жадных взоров толпы и питало внутренний огонь.

– Я подарю тебе все краски мира.

– А есть ли среди них те, что рисуют счастье?

– Да, это те самые, что создали нас.

– Мне хорошо, но я боюсь… не делай мне такого подарка.

Ты не знаешь, что рисуют все краски мира.

Эта фраза после очень часто звенела тугим колоколом, разрушая привычное спокойствие. Очевидно, влюбленный человек испытывает чувство, имеющее наибольшую близость к тому, что зовется свободой. Он не привязан к чему-либо, но готов отдать это тому, кто не примет его подарок.

С другой стороны, это свобода творца, стоящего у истоков рождения. Того самого, что станет отправной точкой для отсчета времен и эпох.

Итак, я дарю тебе нашу судьбу. Спасибо, я тебя тоже. А на улицах ходят прохожие, гудит старый уродливый порт и кто-то выбрасывает якоря. Глупые. Они не видят. Не знают… и никогда не… ведь они – непосвященные. Они не боги. Они неспособны быть такими же свободными. Настолько, чтобы взять в жены сестру. Настолько.

Виновны ли они в том, что рождены от одних родителей? И можно ли говорить о вине, ведь так же поступали первые люди. Кровосмешение было оправдано хотя бы тем, что никого больше не было.

Кроме него и Марии тоже никого не было, а род человеческий не мог прерваться из-за предрассудков. Они были единственные из миллиардов, и, очевидно – во все времена.

Его мысли превращались в пылкие речи ораторов и поэтов. Военоначальников и лесных разбойников. Он был влюблен и думал о ней. О той босоногой девчонке, что ушла в огромный город и предала. Нет, не предала. Скорее исчезла. Предательство имеет смысл только тогда, когда есть что-то общее.