Изгнанники Данцига

Вервольфы и волколаки были намного сильнее и быстрее людей, фарры из шведского халифата (существа поэтической, тонкой культуры) могли интеллигентно прирезать, а финистов опасно было даже дразнить. Оставались гнильцы – многочисленные и самые бесправные: на них-то душу и отводили. Они населяли Погорелье, кварталы у восточной стены, и Арсеналы – заводские районы вокруг гаваней и верфей, где им поручали самую грязную и непростую работу. И если прочих людей-не-людей было несколько сотен (капля в море для двухсоттысячного Данцига, одного из крупнейших городов Уцелевшего Мира), то счёт гнильцам уже шёл на тысячи: вот уж на ком безнаказанно выместить злобу – ведь говорили, что от соития человека с гнильцом родится на свет гнилец.

Район их обитания неспроста именовался Погорельем: за последние четыреста лет его не раз сжигали дотла.

Евгений знал, что продолжает традицию.

– Поверь, есть города, которые намного хуже Данцига, – заметил он своему другу. Колонна погромщиков шагала по ночным улицам и горланила песни, лица разбуженных горожан появлялись вместе с огоньками свечей в проёмах распахнутых ставень, кто-то норовил облить их из ночного горшка, а кто-то выбегал на улицу и присоединялся к шествию.

– Есть города, в которых шлюхи стоят дешевле чем пиво, которое мы с тобой пьём. Где улицы после дождя похожи на грязное месиво, ходить приходится по щиколотку в дерьме, а свиньи валяются в грязи на площади перед главным городским собором. [1]

– Тебя не было в Данциге, когда здесь была чума. [2] – отвечал Иоганн. Он не стал уточнять, какая, потому что оба знали, какую он имеет ввиду.

Самая последняя.

Цветочная чума, занесённая торговыми эсминцами Данцига из далёкого Аларида.[3]

Четыре года назад.

Чума попала в Данциг то ли с людьми, то ли с товарами, её споры были настолько малы, что проникали сквозь кожу (вероятно, слухи) либо попадали в рот и в нос из-за касания немытыми руками (что уже больше похоже на правду).

Споры разносились кровью по телу, застревали в микроскопических капиллярах и прорастали на коже уродливыми маленькими бубонами, поначалу похожими на чирья. Вслед за чумными бубонами и дурманящей слабостью, чередовавшимися с приступами прояснения и боли, приходило общее заражение крови – обычно оно становилось причиной смерти быстрее, чем из гноящихся бубонов прорастали чахнущие ростки цветов с далёкого Аларида.