Солитариус

Любопытные глаза соседки блеснули из-за стрекозиных очков.

— Гости у вас, Оленька?

Собака обнюхала штанину Дрозда, вдоль которой свисала из-под куртки оборванная верёвка, и благодушно тявкнула.

— Ванин товарищ из университета. — Мама неловко теребила пряжку на поясе. — Приходил проведать.

Соседка глубокомысленно покивала и заковыляла дальше, следом за нетерпеливым шпицем. Короткая пауза помогла матери собраться с мыслями, и она решила прибегнуть к своему любимому средству — малоэффективному, если честно, но говорить на эту тему мама не уставала никогда:

— Тебе просто надо оглядеться.

Увидеть тех, кто рядом, кто тебя любит. Вот Васенька… Я недавно звонила её родителям: она сейчас у них. Оказывается, приехала в прошлую субботу, чтобы сделать тебе сюрприз, но заболела, лежит в постели…

— Это ты ей всё рассказала? — спросил Дрозд, старательно глядя в сторону.

Мама смутилась и ответила не сразу:

— Ваня, ты ведь и сам…

— Очень давно, в детстве. Она решила, что это не всерьёз, просто выдумка. А теперь…

— Мы переписывались, — призналась мама.

— По почте. Вань, ты бы к ним сходил?

Он мотнул головой.

— С Васей всё в порядке. Она не болеет.

То ли мама не поняла, что значили последние слова, то ли задумалась — выражение её осунувшегося лица почти не изменилось. Дрозду больно стиснуло сердце. Бедная… Сначала мучилась из-за папы, теперь — из-за него. Наверное, она предпочла бы, чтобы сын рос хулиганом и двоечником, чем вот так, и он очень хотел стать каким-нибудь другим, он помнил, как в детстве часто слышал от неё: «Ох, милый, ну почему ты такой?» — и с беззаветной семилетней пылкостью желал быть не «таким», а таким, как надо, чтобы мама не грустила.

Но как это делалось?

— Можно я вынесу тебе твою фотографию? — робко спросила мама.

Рука Дрозда непроизвольно дёрнулась вверх — закрыть лицо.

— Нет.

— Я боюсь! Ты так забудешь сам себя… — Она решительно сжала кулак. — Я вынесу. Хотя бы детскую, ладно?

— Не надо, мама, пожалуйста!

Детская фотография — ещё хуже. Что-то колючее, как ёж, заворочалось в дальних комнатах подсознания, какая-то очень туманная, хотя и совсем недавняя тревога… Но он не мог вспомнить — вместо этого в памяти воскрес один из психологов, к которому Дрозд по настоянию матери как-то записался на приём.

«Вот вам задание на дом. Возьмите свою детскую фотографию и ответьте, что вы чувствуете…»

«Я ничего не чувствую, — думал Дрозд, придя домой и вытаскивая из альбома старую карточку с заломленным уголком. — Разве что жалость.