Солитариус

Отец спохватился, выудил откуда-то носовой платок и высморкался, явно стараясь показать, что он ни капли не смущён, что даже его слёзы — это ничего страшного, просто дурацкая физиология, которую зачем-то сохранили человеку в его почти раю.

— Но ты не думай, что я жалуюсь. Ведь уйти отсюда мне всё равно невозможно: у каждого свои отношения с Криптопосом и своя степень свободы, а я исчерпал свой лимит и теперь навсегда привязан к этому месту. Как камни мостовой. Или река там, через две улицы от нас. Это как смерть, с ней ничего не поделаешь, поэтому даже такие подобия тебя и мамы — уже утешение и радость.

А в остальном здесь правда всё складывается как нельзя лучше. Я, как раньше, строю камины: тут многим нравится, чтобы в доме был камин, так что без работы не сижу. Да и люди вокруг добрые.

— И ты счастлив?

Дрозд наклонился вперёд, жадно вглядываясь в папино лицо и зная, что простит своей собственной судьбе все последние тринадцать лет, если папа ответит «да».

Но отец пожал плечами.

— Внутри я ощущаю себя так же, как и прежде.

Мои руки больше не приносят разрушение в чужие дома, поэтому и тревога с чувством вины отступили — но в самом главном… не замечаю, чтобы что-нибудь изменилось. И этот шрам, — он указал на скулу, — думаю, это напоминание о том, что мне никогда не быть целым как новенький чайный сервиз. Я смирился с этим, и стало легче.

Они помолчали. Ваня перевернулся на бок, указательным пальцем, как крючком, уцепившись за шов на штанине Дрозда. Прокофьев в проигрывателе вновь сменился Шопеном, и по комнате рассыпалась прозрачность фортепьянной капели.

— Ты понимаешь меня? — тихо спросил отец. И тут же сам ответил: — Ты понимаешь. Ты же Monticola solitarius, у тебя в сердце дождь. Но это не плохо. Дождь ведь не просит прощения за то, что портит людям настроение, одежду и причёски, когда им хочется видеть солнце. И ты тоже не виноват…

Дрозд нахмурил брови, отворачиваясь к стене.

— Пап, брось, ты уже столько раз…

— Нет, ты просто не представляешь, какое ты чудо! И как я всегда гордился тобой.

Даже когда ты возвращался несчастный из школы и жаловался, что весь класс тебя ненавидит, — всё равно лопался от гордости, что ты есть, что ты именно такой.

— Ты всё перепутал, папа. Это не гордость. Просто ты любил меня. У тебя-то были на это естественные причины.

— Да, любил, — легко согласился отец. — Очень. И сейчас. И если бы…

Но тут он вновь опустился на табуретку, спрятал лицо в ладонях и затрясся.