Солитариус

И если это место — рай для усталых, заблудших душ, уже не способных жить нигде больше, то Дрозд и Ваня в нём — всего лишь гости. Ещё не камни мостовой.

Должно получиться. Он успел отогреться здесь, сил должно хватить…

— Домой. Верну тебя родителям.

Ваня вопросительно поглядел на отца, и тот, вымученно улыбнувшись, потрепал его по макушке.

— Иди… — ему хотелось отвернуться, это было заметно, но он держался, он продолжал делать вид, что его совсем не ранило, и Дрозд был благодарен ему, потому что иначе не смог бы его бросить.

— Идите. Так будет правильно.

— Мы ещё встретимся.

Дрозд сказал это, хотя уже не чувствовал прежней уверенности в том, что сумеет вновь отыскать дорогу сюда, когда пожелает. И пожелает ли? Возможно, ему понадобится много лет, сотни переходов из слоя в слой и сотни тел. Возможно, потребуется что-то особенное. Возможно даже, что этим особенным будет смерть.

А возможно, случится чудо, и они встретятся, но не здесь.

Отец взял с подоконника керамическую птицу и попытался вручить её Дрозду на память.

— Оставь. Пусть ждёт меня. — Улыбка вышла не очень похожей на улыбку, но Дрозд честно старался. — И ты жди. Всё будет хорошо.

Он торопливо обнял отца и, прежде чем тот успел вскинуть руки для ответного объятия, отступил, крепко стиснул Ванину ладонь и повёл мальчика к выходу.

А на пороге не выдержал — обернулся.

— Ты знаешь… я не думал, что отказаться от счастья и покоя будет так легко. И теперь мне даже как-то странно.

Отец почему-то кивнул. И долго махал им на прощание, пока мир вокруг закипал белой пеной, в которой растворялись стены с бежевыми обоями, дверные косяки, вешалка, люстра… Ещё играл какой-то вальс — незнакомый, весёлый — но ритм его разваливался, разглаживался, как древние-древние горы, и наконец хор скрипок превратился в завывания пурги, потолок исчез, небо потемнело, одежду облепил снег, и Дрозд крикнул Ване:

— Держись ближе!

Теперь предстояло собрать все осколки самого себя, оставленные в предыдущих слоях.

Через чёрно-белый мир и полупернатое существо, мёрзнущее в ночи, через пустыню и уродливого коротышку, который сидел на земле и раскачивался в такт немузыкальному мычанию… Потом их развеет ветер: одного — снежной мошкарой, другого — золотыми песчинками.

Двух людей выдернуло в Память как крючок с бьющейся на нём рыбой. Реальность заискрилась со всех сторон, раздробленная на брызги, и за стеной этих брызг, которая не спешила опадать, размахивали руками взволнованные тени.