Рецидивист 4. Вэнь

Если из-за наград – то все они остались нетронутыми, денег у старика не было – жил, не сказать, чтобы бедно, но и убивать, по сути, не за что. Может быть просто маньяк… Не знаю, но все наши версии оказались несостоятельны… Одним словом висяк и очередная головная боль.

- Шерстобитов, говоришь? – Каин вновь взял из папки фотографию старика.

- Шерстобитов, - подтвердила Ольшанская.

- Изворотливая сволочь, - неожиданно ухмыльнулся Ванька. – Я знал, что он из любого дерьма сумеет вывернуться… Но никак не предполагал, что эта тварь протянет так долго.

- В смысле? – не поняла Ольга Васильевна. – Ты что его знал?

- Доводилось встречаться, - утвердительно кивнул Каин. – Давно, в сорок первом…

Ноябрь 1941 г.

Симферополь.

Городская тюрьма.

В то злополучное утро Ваньке и его сокамерникам-рецидивистам (ЗэКа, меньше, чем с двумя ходками, на Симферопольской киче не держали) не принесли в камеру положенную пайку. Пусть и была та пайка, куда как меньше, чем полагалась по довоенной норме, но все-таки какая-никакая, а хавка.

Да вообще, с утра никто из местных красноперых вертухаев даже и не подумал почесаться и заглянуть к ним «на огонек». Хотя бы так – ради проформы. Не гремели замки, не скрипели заслонки на волчках, даже шагов на продоле не было слышно - словно вымерли все.

- Слушай, пахан, - на шконку Каина, стоявшую, как и полагается, на самом козырном месте – возле маленького и единственного в камере окна, присел бритый наголо татарин, отзывающийся средь босяков на погоняло Монгол, - нас чё сёдня, не иначе с баландой прокатили? Сырмат[1] по черной беспределит! – В пустом животе Монгола громко заурчало.

– Чё ваще твориться, пахан? Голодом нас решили заморить? Может тряхнем крытку, как следует? Устроим бузу…

- Ша, Мамай! – негромко шикнул Каин на здоровенного татарина, мотающего очередной срок за разбой с жестоким убийством.

– Думаю я…

Матерый рецидивист послушно заткнулся и поджал хвост, словно побитая дворняга. Авторитет Каина в «Тюремном замке»[2] был непререкаем – по мановению лишь одного его пальца любому сидельцу могли влегкую презентовать в почку заточку, либо придушить ночью подушкой. Нет, никто из сидевший на кичмане босоты и не имел понятия об истинной сущности воровского авторитета, но слухи вокруг бессмертного уркагана ходили разные.