Требухашка. Рождение

Женщина кивнула и заерзала, устраиваясь поудобнее. Белой лапой с пальцами-коротышами она похлопала по спинке стула улыбаясь.

— Не обижайся, сынок. От бедности мы такие злые и недовольные. Вот был бы у меня сахар я сразу бы подобрела. Садись рядом, чего стесняться, я не кусаюсь.

Она опять похлопала по спинке стула и оскалила свою трещину. Внутри я поёжился, но внешне не показывал- взял две кружки за ободки и мягко ступая в два шага был рядом с Мясной Горой.

Она улыбалась и ноздри у нее расширялись и опускались, втягивая аромат дешевого типа индийского чая.

Глаза следили за моим балетом «Один мужчина и две горячие кружки чая» а я старался не разлить ни капли, еще убирать заставит.

Лапы высунулись из под одеяла и потянулись ко мне угрожая схватить, но осторожно взяли кружку и втянулись в одеяло, как два манипулятора. Ноздри вдохнули пары чая и глаза на секунды закрылись, а потом вернулись прицелом в мою тыкву.

— Садись, чего уж там. Не держи зла на старушку.

Я осторожно сел, оказавшись спиной к женщине и по её примеру вдохнул аромат чая.

Мда. Запах грязной воды, оттенки черного чая и немытой эмалированной кружки — это не шедевр.

— Как тебе напиток? — проворковала тетушка. Она даже перестала называть меня фашистом, как мило.

— Хороший,- ответил я, — спасибо, — и показательно отхлебнул. Чуть подкрашенная горячая вода, сахар бы не помешал для вкуса. Где этот вонючий чёрт дёлся?

Кстати от тетки не воняло. Она такая большая и от нее должно потом нести, как от мужской бани, но не тут-то было.

Наоборот свежий запах чистого тела и шампуня. Интересно, её кто-то моет или она сама может? Здесь без длинной швабры не обойтись.

— Ну пей, раз хороший, не стесняйся.

— Спасибо за гостеприимство, конечно. Но где же ваш сын? Тут же барака раз два и обчёлся. Вы извините, что спиной к вам сижу, но боюсь чай разлить.

— Ничего-ничего, — пробормотала из-за спины толстуха и вдруг навалилась на меня.

7.

Дело было так. Вот я сижу, чай пью и никого не трогаю, а потом сверху на меня, почти ломая хребет падает шкаф.

Кружка летит между ног из внезапно ослабевшей руки, проливает кипяток на колени, а потом катится на полу, а я, кряхчя как старик, обрушиваюсь вместе со стулом на спину. Белое мягкое нечто выгибает меня как дугу и кладёт мордой в пол, ноги разъезжаются, как у препарированной лягушки и три тонны теплоты падают сверху с грохотом (это переворачивается кровать, понял я), дышать трудно и сардельки прижимают башку к полу.