Цветок с пятью лепестками

Одного взгляда в это “зеркало” было достаточно, чтобы понять, что следы слез и излишняя бледность исчезли, а покрасневшие глаза разглядеть в металле было невозможно, да и сделать с этим все равно ничего было нельзя.

Эстер огляделась. Скорее всего, эта комната служила для того, чтобы девушки в ожидании своей участи могли хоть немного добавить себе уверенности в том, что их выберут самые лучшие из лучших, самые прославленные. Или они сами выберут таких, кажется, Сагар говорила именно так.

Но для нее было совершенно неважно, кто будет выбирать, Бахман девушку или девушка Бахмана.

Впрочем, нет. Нет, нет, нет. Одна мысль о том, что в эти минуты он выбирает другую, поразила ее в самое сердце.

Слезы вновь выступили на глазах, и она замахала в воздухе рукой, чтобы вновь не разреветься, и попыталась успокоиться. Сагар уже стояла рядом с ней с серебряной чашей.

– Выпей этот настой. Ничего особенного, просто успокаивающий отвар, я не хочу использовать сейчас свою стихию.

Девушка сделала пару глотков и отставила чашу в сторону.

Она не хотела превратиться в бесчувственную куклу!

Наставница взглянула на чашу и поморщилась.

– Никто не должен заметить, что ты не в настроении. И я еще не закончила. Ты ничего не обязана делать. Нет, конечно же, не так. Ты не должна ничего делать.

Эстер встала и повернулась к Сагар. Мысли опять заметались от непонимания к возмущению, от возмущения к гневу.

Зеленая, видимо, что-то заметила в ее взгляде и отшатнулась, но не прекратила говорить.

Только стала торопиться, и отрывистые фразы вылетали и буквально лишали девушку сил.

– Мы все не делаем ничего уже несколько лет. Только иногда, в особых случаях, чтобы совсем не лишать надежды. Либо когда нас попросят. Хранительница решила, что настоящих магов уже много.

“Ложь, одна ложь”.

– Но зачем же тогда все это? Зачем вы устраиваете это… представление? А маги? Они знают?

Сагар медленно покачала головой. Она разгладила невидимые складки на платье и подошла к столу.

Потом поискала взглядом чашу с напитком, подняла и выпила одним глотком.

– Не знают. Некоторые приезжают сюда с удовольствием, некоторые нет. Но хранительница запрещает им об этом говорить. И ты не скажешь. Ни-ко-му.

Эстер поняла, что она больше не будет плакать. Она постарается не плакать никогда. Все вокруг окрасилось в серый цвет, и эти стены были не голубые, а серые, и стол был серый, и женщина напротив была не зеленая. Она была серая, серая.