Алексей Кожемяко и Полоцкий вирус

Волков удивленно посмотрел на Аню:

– А я, действительно, лучше побыл бы на улице. Мы только будем привлекать излишнее внимание.

Толик недоуменно уставился на Сергея, а потом, сообразив в чем дело, поник, но поддержал друга:

– В самом деле, ну что мы там забыли?

Изольда Леопольдовна одарила внука одобрительным взглядом. Это было удивительно. Обычно бабушка всюду таскала Толика, точно он маленький. А сейчас она словно признавала за внуком право что-то решать и оставаться там, где ему хочется.

Но не успели взрослые войти в арочные двери ресторана, как на дороге показался крутой байк.

Мотоцикл затормозил, и тяжелые сапоги стукнули каблуками о мостовую:

– Рад всех видеть!

Вдруг, припаркованная рядом машина резко рванула с места и протаранила мотоцикл. Толстяк вскрикнул, нелепо взмахнул руками, выронил сумку, которую только что снял с плеча.

Из машины выскочил человек с тем самым пресловутым женским чулком на голове. Злодей схватил сумку, прыгнул в заднюю дверь и был таков.

Дети в ужасе отпрыгнули назад. Глаза Кощея налились кровью, он яростно сжал кулаки.

Остап заорал очень нехорошее, совершенно недетское и даже матершинное слово, означавшее, что он, в действительности, думает о бандитах, сбивших его подельника.

Секунда, и все бросились к толстяку, дружно поднимая байк, вытаскивая окровавленного чубаси.

Драгоценные секунды были потеряны. Преступники с сумкой скрылись. Богдан попытался встать, но вскрикнул, мгновенно покрылся потом, и остался на месте.

Кощей легко, точно былинку поднял толстяка и бережно отнес его в свою машину, положив на заднее сиденье.

Остап не мог выйти из ступора. Он не двигался. Его трясло, точно в лихорадке. Левый глаз чубаси нервно дергался.

Уложив раненого, Константин Борисович спросил пострадавшего:

– Оно было в сумке?

Толстяк согласно закрыл глаза.

Кощей помрачнел еще больше. А потом закричал на тощего чубаси:

– И чего ты стоишь? Дуй в больницу?

– Нам же нельзя… – растерянно развел руками Остап.

Константин Борисович неожиданно для всех снял с безымянного пальца золотой перстень с ярко-алым камнем и сунул его в руки растерянного водителя:

– Нет ничего дороже жизни, оболтус!

– Это ради нас? – Остап благоговейно принял перстень, и скупая мужская слеза прокатилась по впалой щеке.