Самая плохая баньши

– Я ни то и ни другое, – из его голоса снова исчезло тепло.

– Ну раз я какая-то баньши, то ты…

– Я это – я. Лучше внимательно слушай о своих обязанностях, чтобы не повторилось того позора. Отныне ты не просто человек, а баньши – фея, которой подвластны души умерших. Ты должна собирать неприкаянных призраков и во всём слушаться меня.

Я попыталась разложить информацию по полочкам, но всё равно быстро запуталась.

– То есть, у меня теперь суперсила? Я могу управлять мёртвыми?

Эрскин кивнул.

– Об этом я и толкую.

– А… Что за существо было с Финном?

Злобно рыкнув, он закатил глаза.

– Чума английская, да что ты за дура! Это была его баньши.

Меня передёрнуло от воспоминаний о Мэри-Энн.

– Я тоже превращусь в такую уродину?!

– В другую уродину, – «успокоил» меня Эрскин. – Это не навсегда. После превращения в баньши ты можешь запросто принять человеческий облик. Но только если я разрешу.

Чтобы унять дрожь, я скрестила руки на груди и сильнее уперлась пальцами ног в пол.

– Я не собираюсь ни во что превращаться. Я человек и точка.

Кидая на меня многозначительные взгляды, Эрскин начал бродить по комнате. По-хозяйски выдвинул ящик в шкафу и достал мою маленькую шкатулку с драгоценностями.

Вот же сволочь! Он, оказывается, профессиональный домушник.

– Положи на место, – процедила я сквозь зубы.

Что-то мурлыча себе под нос, он как ни в чём не бывало достал из шкатулки толстенькую серебряную цепочку.

– Серебро?

Не дождавшись ответа, он накинулся на меня, повалил на спину и прижал скомканную цепочку к моему лицу.

Всё закончилось внезапно. Чувства вернулись ко мне, будто и не покидали. Щека пылала как от ожога.

Я смотрела в потолок сквозь застилающие глаза слёзы и не могла подобрать слова. Челюсть предательски подрагивала.

– Человек? После этого ты человек? – глумливо проворковал Эрскин, нависая надо мной. – Нет, Лизбет. Ты моя баньши. Фея смерти.

Он наклонился так низко, что наши носы соприкоснулись. Хмыкнул, обдав меня тёплым дыханием, и приподнялся.

– Запомни, ты теперь принадлежишь не только этому миру.

Посмеиваясь, Эрскин вышел из комнаты.

Я с трудом пробормотала ругательство и, перевернувшись на живот, обняла подушку.

Ненавижу.