Vалентин 3

Быстро срочно мне чаю, прям щас!

Я отдал ей свою чашку, она взяла её одной рукой, второй потрепала по холке «лосика», ещё одной рукой достала из воздуха пухлый фотоальбом и раскрыла, рассыпав десяток фотографий, но успела их поймать, не дав долететь до пола. Ещё одной рукой указала мне на фото остроухого мужчины с серым лисёнком:

— Во, гляди, фамильяр моего папы — лис, круто, да? А вот мамин, — палец указал на ещё одну копию мадам Гринь, только пережившую голод и неурожай, — у мамы синичка, маленькая, женственная, поёт — очень по-эльфийски, скажи? А вот брат, у брата выдра — да, не очень круто, но у неё хотя бы пальчики! А вот мой, — очередная рука мадам истеричным широким жестом указала на лося, он поднял глаза, исподлобья глядя на мадам и медленно сёрбая воду со дна кастрюли.

Понял, что все на него смотрят, и сёрбать перестал. Потом нахмурился и продолжил, всем выражением лица демонстрируя, в каком месте он видал всяких недовольных.

Мадам шмыгнула носом, вялым жестом отправила альбом в неведомые дали и отпила моего чая.

Мне лося даже как-то жалко стало, я решил за него заступиться:

— Не ну... лось и лось. И чё? Зато он... ну... большой?

Мадам патетично запрокинула голову и простонала:

— Но у него даже пальцев нету!

— Но как-то же ты его призвала, фамильяры не приходят просто так, — я переводил взгляд с лося на мадам и пытался найти что-то общее. Пока не очень получалось.

— Ну... — мадам внезапно смутилась и стала ковырять носочком пол, — я вообще единорога хотела, но что-то напутала и получился вот он, — ещё один печальный жест в сторону лося, медленно пьющего воду и изображающего оплот безмолвного осуждения всех и вся.

Мадам вздохнула и полезла мне на голову, протирать люстру. Натирала плафон и бурчала:

— Ну лось и лось, и чё? Я вот тоже так говорила. Ну лось. Подумаешь! Лови меня.

Я поймал, она повозилась, задумалась и осталась лежать. Внезапно серьёзно на меня посмотрела и сказала:

— Реакцию моей семьи надо было видеть. Родители, конечно, держались, но брат тренировал своё чувство юмора долго.

Пока я не научила лосика петь, — её лицо медленно расплылось в нехорошей улыбочке, голубые невинные глаза прищурились в предвкушении. Мадам спрыгнула с моих рук и с нежностью посмотрела на лося: — И вот тут началась самая жара. Да, чудовище? — она встала в гордую позу и взмахнула тряпкой как генеральским жезлом: — Спой!

Лось достал бесконечно укоряющую морду из кастрюли, прокашлялся басом и впечатляюще уныло запел:

— За-ацветали яблони и гру-уши..