Без пяти смерть

— У вампиров самого главного убили. Так что у них временное беззаконие, — выдал он, доев и откинувшись на спинку стула. — Через луну нового изберут.

Коричневое одеяние оказалось накидкой-плащом с капюшоном. Удобная вещь.

Попрощавшись, я отошла от столика, когда расслышала растерянное бормотание: «Ведь полукровки долго не живут, да?» Я подставила лицо дождю.

Тридцать дней.

Последние тридцать дней моей жизни.

Меня ругали прохожие, но я стояла, а потом нырнула обратно в едальню, взяла у Гройра две бутылки самогона и подошла к Ворону.

Тот, расплывшись в улыбке, пошел за мной.

Еще до моего рождения какой-то архитектор придумал узкое здание высотой в двадцать этажей. Его проект приняли с восхищением: там ведь на меньшую площадь можно запихнуть еще больше людей! Здание начали строить, но до окончания работ оно разрушилось до двенадцатого этажа.

Проект закрыли.

И теперь я вела Ворона на этот двенадцатый этаж бетонно-арматурного гиганта. Местами приходилось перепрыгивать отсутствовавшие ступени, где-то проходить по стеночке, по самым остаткам.

Везде дыры, полуразрушенные площадки. Скрип арматуры, протяжный, как стон больного человека. Свист ветра.

На двенадцатом этаже я привычно села на краю, свесив ноги. Я любила здесь рассматривать крыши и небо на рассветах и закатах. Ворон сел рядом, и я протянула ему бутылку. Чокнувшись, мы сделали по глотку. Городской шум растворял ветер, отмытые ливнем крыши стелились перед нами пестрым, блестящим полотном, а солнце щедро брызнуло алым на уходившие тучи.

— Хорошее место, — кивнул Ворон, выпивший уже треть бутылки.

Я не торопилась — слишком забористую штуку в этот раз дал Гройр.

— Откуда ты знаешь, что полукровки долго не живут?

— Как ни крути, а нормальное что-то получиться может только у человека от человека. Все остальные не совместимы с точки зрения природы. А значит, либо рождается уродец, либо что-то нежизнеспособное.

Я сделала еще несколько глотков. Хорошая логика. Верная.

Еще б сказал кто, чем думала мать, рожая меня. Как и то, чем и о чём думал мой папаша. Была ли там история любви или насилия, для меня это ничего не меняло.

— Я думал, ты обидишься…

Я сделала еще глоток и смахнула выступившие слезы. Какой пронзительно-яркий закат…

— В детстве обижалась. Со мной ведь никто не хотел играть… А потом не до того стало.

У меня были дядюшка Ру и Боресен. И в конце концов у меня появились товарищи, пусть и принудительно.