Кошки правят миром

Привалившись боком к ее руке, — обниматься потом, сейчас не хватало только пробуждения кошачьих гормонов, — позвал совсем тихо:

— Лиля, малышка, ты меня слышишь?

Она завозилась. Пробормотала в подушку:

— Ильяс...

Если бы коты умели плакать, он бы, наверное, заплакал. И плевать, что здоровый сильный мужик... был когда-то. А так — он просто задохнулся и уткнулся носом в ее ладонь.

Она чуть шевельнула пальцами: погладила шерсть на морде.

Почему-то он совсем забыл, что же хотел ей сказать.

Вместо этого понес какую-то чушь — о том, как очнулся после автокатастрофы в своей квартире и никак не мог понять, что с ним: ничего не болит, но тело не слушается, и все кругом большое, пахнет и выглядит совсем иначе, а в зеркале отражается Тигр, и вместо рук — лапы… Как сидел в пустой квартире, уверенный, что скоро умрет во второй раз, с голода, потому что Лилька не вернется — она же ушла к своему нарисованному Робин Гуду в чужой мир. А потом, когда услышал шаги, — узнал сразу, как только открыла дверь подъезда, — бросился к ней навстречу, путаясь в лапах и хвосте, и услышал: «Тигр, он умер. Ильяс умер».

— Я люблю тебя, слышишь? Я здесь, рядом, Лиля, — повторял ей, как тогда. Только тогда она не слышала, и сама твердила:

— Господи, какая же я дура, Тигр, почему я не вернулась с Ильясом сразу? Он же звал, он же приехал за мной. А я... я люблю его, ты знаешь, Тигр? Почему я поняла только сейчас...

Они сидели вместе на пороге, даже не закрыв дверь, обнимались и рассказывали наперебой, какие оба дураки, как любят друг друга, и как теперь все это поздно и бесполезно, потому что Ильяса больше нет.

Иногда ему казалось, что она слышит. Она отвечала — словно слышала, а потом пугалась и снова называла его Тигром. Снова и снова. И плакала, все время плакала, даже когда вспомнила, что тигров надо кормить, и пошла жарить ему печенку. А у него подводило живот, и было страшно и стыдно: он хотел жрать так, что попытался вскарабкаться на стол, забыв, что едва может ходить.

И упал. Тогда Лилька взяла его на руки... Она — его. На руки. И он понял, что теперь так будет всегда.

Поначалу он ненавидел этого кота. Ненавидел хвост, шерсть, запах и кошачьи гормоны. Ненавидел шкафы, особенно кухонные, и холодильник, который невозможно открыть лапами. Ненавидел лапы, не желающие держать карандаш или попадать по клавишам ноутбука.