Бег по лезвию клинка

Мерзко на душе, гадко, и в то же время я великолепно понимаю, что поступить иначе тут никак нельзя. Спустишь хоть один удар, пойдешь на компромисс с собственной честью и все, прости-прощай, покатишься вниз по наклонной, ведущей прямо в болото с тиной и жирными лягушками. Ударивший тебя с целью оскорбить, унизить должен ответить за это. Жестокий закон, закон жестокого времени. А у нас время гуманизма на дворе вроде бы… Так? Э-э… нет, не совсем так. Как же тогда сочетаются с этим гуманизмом сама Игра, хамы-вертухаи, упивающиеся собственной властью социоэтики и прочая шобла? Сочетаются, но только с тем образом, где во главе угла не абстрактный гуманизм, сберегаемый для широких масс, а лицемерие, ханжество, притворство тех, кто стоит на вершине.

М-да… А вот остальные трое охранников сперва было отшатнулись, изумленно и с некоторым испугом глядя на своего приятеля, что корчился у их ног, но спустя несколько секунд несколько пришли в себя. Осмелели, гаденыши, поняв, что я собственно так и остаюсь практически в полной неподвижности.

Оскалившись, один из них начал обходить «кресло», к коему я был прикован… Кстати, никто из этих людей так и не удосужился хоть как-то попытаться помочь своему приятелю, пострадавшему от моих щедрот как бы не до увечья.

— Стоять, — спокойный, не слишком приправленный эмоциями голос Холбика произвел впечатление разорвавшейся гранаты. — Этот человек является участником Игры, он под защитой Республики. Или кто-то из вас хочет занять его место?

Желающих не нашлось, что меня не слишком и поразило.

На Игру они любят смотреть, делать ставки, но вот становиться ее участником им как-то не слишком улыбалось. Там ведь и убить могут, причем вероятность этого… ну да я уже говорил. Новый приказ — и оставшиеся трое засуетились несколько в ином стиле: один из них связался с медработниками, двое других так и вовсе вымелись за дверь. Впрочем, сожалеть об их уходе я опять-таки не собирался.

— Так вы собирались переместить меня в информаторий, мистер Холбик? Если да, то у меня нет насчет этого никаких возражений.

— Неужели?

— Иронию, звучащую в вашем голосе, позволю себе считать неуместной, — нарочито бодро усмехнулся я, хотя мутило меня от происходящего всерьез и качественно. Не готов я, как оказалось, к такому жестокому натурализму. А деваться некуда, приходится становиться более холодным, жестоким, бесстрастным и циничным. Иначе шансов и вовсе не останется.