Бег по лезвию клинка

Малковиц выглядел так, словно его напоили касторкой и она того и гляди начнет действовать. Серлафсон был более сдержан, хотя создавалось впечатление, будто ему на завтрак досталась ветчина повышенной тухлости, которую он вроде бы проглотил, и теперь чувствует себя малость неуютно. Понимаю… Весь их разговор ну никак не был рассчитан на посторонних, а тут такая бяка на совочке. Хуже… коровья лепешка на совковой лопате.

— Он может рассказать!

— Олаф, не неси околесицу, не маленький, — ухмыльнулся Холбик.

 — Ну кто его услышит во время Игры, сам подумай? Это же смертник… А сюда его притащили еще и потому, чтобы прочувствовал свое положение.

— Тогда какой смысл ему участвовать в Игре, если он смертник? — прорезался Малковиц.

— Воин сражается до самого последнего момента с надеждой или выжить, или просто утащить за собой побольше врагов. А последний миг — это когда смерть уже сделала свою работу. А впрочем, он и сам тебе это скажет, директор Острова Боли.

«О какая честь, обо мне вспомнили и даже предложили высказаться… Не скажу, чтобы меня это сильно обрадовало. Скорее уж наоборот, все сказанное могло уронить в путины глубочайшей депрессии любого человека, если бы не одно „но“. Есть, как я только что понял, одна воистину целительная сила, могущая очищающей волной выбросить из разума все уныние, отчаяние, страх… И имя этой силе — ненависть! К кому? Естественно к тем, благодаря кому я влип во все это дерьмо по самые уши».

Разряды нервной энергии нескончаемым потоком шли через мой мозг и я понимал, что подобное способно навсегда изменить меня, вот только возражений не было ни единого. Ведь альтернатива духовному перерождению была больно нерадостной… Тут выбор прост — или ты дичь, или охотник. Убивать или быть убитым, что вы выберете?

Нет, не так, я уже успел почувствовать, что такое смерть других, благо приложил к этому руку в самом прямом смысле. Убивать так, чтобы это стало не шоком и экстраординарным событием, а делать это так, как делают воины, убийцы, наемники… подчиняясь разуму, а не тому, что пытаются вложить разные там нормы и правила.

— Да, я приму участие в вашей похабной Игре, — усмехнулся я, причем теперь эта усмешка была не нарочитой, а где-то и настоящей. — Только как бы ВАМ не пришлось об этом жалеть. И уж точно я не собираюсь жаловаться всяким там ублюдушкам в белых пиджачках и с гнилой, трусливой душонкой.