На той стороне себя...

На фоне загорелых коренастых селян он смотрелся чужеродным пришельцем — бледная кожа, какая случается в самом конце зимы или после затяжной болезни, цепкий взгляд из-под широких бровей, неприлично длинные по сельским меркам волосы, стянутые в хвост на затылке.

В горле пересохло. ЭТОТ Олесь был неуловимо похож на отца Никиты в далекой юности. Те же глубоко посаженные темные глаза, тонкие губы, и волосы то ли черные, то ли темно-каштановые.

Только папа никогда не был таким худым и бледным.

И взгляд у него был теплым, и лучики-морщинки вокруг глаз, и…

Папа не был ведьмаком…

Никита резко закашлялся, и тут же испуганно зажал рот ладонью, боясь, что его услышат.

Не услышали!

Он отдышался и увидел, как Олесь ненадолго задержался возле отдельно стоящего стола, так и не занятого никем из пришедших на поминки.

Или…занятым?!!

Под раскидистой старой яблоней неподвижно сидел старик в чистой белой рубахе. Обед перед ним оставался нетронутым. Морщинистые руки чинно сложены на коленях. Бесцветные глаза внимательно следят за людьми во дворе.

От старика тянуло острой обидой и болезненным, почти детским страхом неизбежного.

Олесь сдержанно кивнул, приветствуя странного деда, в ответ удостоился короткого настороженного взгляда из-под седых кустистых бровей.

Кузнецов пристально всмотрелся в скрытую листвой фигуру и похолодел.

Мертвый!

Это — мертвый!

Тот самый, дед Остап, которого сегодня похоронили и теперь дружно поминают всем селом.

«Старый упырь». Он, «которого нужно не просто закопать, но и выпроводить, чтоб и духу его тут не было!»

Гости суетливо теснились, освобождая ведьмаку место рядом с хозяевами.

Перед Олесем тут же возникла чистая миска и стакан с мутноватой жидкостью из бутыли.

— Добрыдень, шановни, — поклонившись селянам, громко сказал парень, — хай дид Остап почивает с миром.

Он пригубил самогон и уселся на лавку. Подвинул тарелку с кашей, набрал полную ложку теплой разваренной кутьи и с аппетитом принялся обедать.

Микола облегченно выдохнул и чуть заметно улыбнулся жене, что замерла с тяжёлой бутылью.

Тетка поставила первач на стол и скоренько отошла к невестке, подхватила на руки проснувшегося внучка и чмокнула сонное дитя в щеку.

Снова загомонили. На дальнем конце стола негромко запели. Нежный женский голос выводил что-то невероятно печальное, от чего слезы наворачивались и щемило в груди…

— А шо то за гусь такой у вас, панове!? — вопрос прозвучал неприлично громко.