Слуга отречения

Потом длиннорукий научился добывать еду, просто прижимая ладони к стенам скорлупок — те трескались и расходились по швам, не выдерживая напора вызванной им из небытия огненной бури. Тогда тёплое мясо больше не могло противиться вовсе.

Но голод по-прежнему преследовал его каждое мгновение.

Зеленоватые сумерки вокруг длиннорукого сгущались, и колышущаяся тьма накрывала собой всё вокруг, словно огромная меховая шкура. Пушинки этого чёрного меха щекотали длиннорукому ноздри и язык. Вокруг разноголосо шумел лес.

Ветер шуршал в сплетающиеся над головой густых кронах высоких старых деревьев, шелестел в зарослях сочной осоки. Под ногами похрустывали сухие ветки, в траве громко стрекотали цикады; с высоты время от времени доносились крики ночных птиц, пугающие и притягивающие. Порывы прохладного ветра обдавали душистой сыростью терпких травяных ароматов.

Длиннорукий нырнул в глубокий сырой овраг и затаился там, прикрывая глаза. Голоса леса нашептывали ему что-то, потихоньку убаюкивая.

Стрекот кузнечиков вокруг делался всё более и более громким, и в этот стрекот вплетались отголоски чьего-то пения, и едва уловимые отзвуки музыки, играемой на неведомых инструментах, шёпот, шёпот, шёпот, чей-то смех, крики, тихие всхлипывания, заполняющие собой всё его мутное сознание, от которых внутри головы что-то начинало гудеть и вибрировать.

Сил прибавлялось.

Но ему нужно было ещё больше...

***

Верена сидела, забравшись с ногами на подоконник распахнутого настежь окна, сцепив пальцы на колене и свесив вниз босую ступню, и слушала дыхание раннего утра.

Лёгкий прохладный ветерок трепал ещё влажные после душа волосы.

Светло-сиреневый небосвод, казавшийся с высоты семнадцатого этажа невероятно близким, на востоке светился недоступной, неописуемой белизной; тёмные силуэты телебашни и Берлинского собора словно были выведены на фоне перламутрового неба густой сероватой акриловой краской. Всю комнату наполняли робкие проблески близящегося восхода, переливающиеся всеми оттенками сиреневатого и бледно-розового.

Верене больше совсем не хотелось спать — сон исчез, словно пугливая ночная птица, согнанная неосторожным охотником. Вот сейчас можно было так отчётливо представить себе, будто она совсем-совсем одна на этой земле и только перед ней сейчас совершается чудо рассвета. Раскинувшийся вокруг огромный город ещё спал... нет, он, конечно, только притворялся спящим.