Сердце Господина

И так ли счастлив тот урод,

Что лижет ногу мудреца?

И ромбы красные расшил

Обрывками его учений?

И сладко, с облегчением

Рычит на всякого не в масть

В надежде избранными быть

Глупцами мудреца!

Четвёртый куб

Одарённые гения семенем,

Не вырастив в нём и стручка,

Рядят свой зародыш в отребье!

Кому ваш неспелый талант,

Как вишни зелёная ягода,

Сгодится? Растить, право, долго!

Чуть плод испустил аромат —

Сопрано звенящая нота

Иль строчка пера-хулигана —

Слетелась мошка без сознания!

Они уже здесь – и не внемлют зачем!

Учуяли запах младенца таланта —

И точат носы на свежатину!

И хвалят, срывая бутоны

Незрелые граблями славы!

Рядите в кожурки костяшку зерна!

Ваш гений – скрюченная игла,

Схороненная во стогу…

Швыряете сено на ветер!

Тешьте дурные пристрастья!

Поите тощие вкусы!

Захлёбывающихся визгом,

По задам шлёпайте свиней!

Натешатся, рылами стог разорив,

И бросятся в пляс над трупом

Засохшей зелёной ягоды…

Лучистые, светлые взоры,

Бликами озаряющие,

Даже затёртые иглы —

Вас будут глядеть издалёка,

Но вряд ли к толпе подберутся…

Гений в дурном сыщет прелесть —

Глупец и шедевр бранит

За мнимую дурь! Иль хвалит в нём

Убогую чушь, что видит лишь сам!

Не то ль благородство, чтоб в плевелах зерно

Узреть и им насладиться?

Дурно ли стог полюбить

Всего за единую иглу?.

Без меры – я внял – были зрячи

Мои обожатели! Гении…

Что разглядели в трухлявых стогах

Мои очернённые иглы…

Ведь жил я в двух измерениях!

Плоских – и третье не видел!

И души моих обожателей

Лишь плоско во мне отражались…

Они углядели ростки во мне,

Проросшие в их измерение!

В своей же плоской Земле

Не ведал я сторону третью!

В коей хранились сокровища душ их…

Без меры был скуден я,

Раз счёл их пустыми амбарами!

Не стоящих беглого взгляда —

В их страстно ждущие врата!

Но гордость взяла через край —

Хлынула, не уместившись

В чаше из двух жалких мер!

В тех дверей объятья я пал,

Зажмурившись, алча рассудка лишиться…

Но тысячи видел – клянусь —

Елей с алмазными иглами!

И третьи узрел измерения,

До коих, лишившись гордыни,

Я вытянулся в тот же час…

Джунг, признаваясь, не ведал

Постылость и пошлость признаний

Тому Господину, что знал

Всех граней чреду наперёд…

Миллер

Джунг вынул трепещущий чёрный комочек из кармана.

– Я полюбил свою летучую мышь. Любил ли ты, Господин?

– Я был сыном мельника. Мой отец был высокий ширококостный муж. Меня интересовали лишь корабли и шпаги. Я был худ, долговяз и плечист.