Автопортрет с отрезанным ухом

Я разговорился, рассказал уже и про смену фамилии, выставив это как забавную историю, и про песцов и мою воображаемую девушку специально для Марата, и несколько задумок для комикса. Пьяный Сережа казался будто бы даже приятнее, но, может, дело было в том, что я все вокруг воспринимал куда более восторженно. Вот Аркадий так меня смешил, что я прикусил себе язык и еще долго чувствовал привкус крови во рту, мешавшийся с травяным и спиртовым.

Аркаша говорил:

— Раньше по телику крутили, как жены бьют по силиконовым сиськам любовниц своих мужей, нас это не сильно впечатляло, а сейчас подростки смотрят видео, что в рюкзаках у знаменитостей, и им это по-настоящему интересно.

Меня снова это рассмешило. А Сережа сказал:

— У меня появилось вдохновение. Я пошел.

И он действительно сдержал слово, отлил себе немного абсента в стакан, захватил приличный кусок курицы и ушел в комнату.

Аркаша завернул бутылку в кухонное полотенце с милыми чайничками и встал со стула.

— Если ему не мешать, он напишет по алкашке топовую статью.

Так, Печорин, вставай, поедем в центр, поищем тебе очкастую Луиз Брукс.

— Моя фамилия Журавлев, не Печорин!

Аркаша пошел в коридор надевать кеды. Когда я встал, то почувствовал, будто что-то сковало мне голову и потрясло картинку вокруг. Это было прикольно и неожиданно. Я тоже поплелся обуваться.

— Эй, ты помнишь мою фамилию? Я твою помню — Ли-тви-нов.

Мы вышли на улицу, было темно, прохладно и здорово, прошлись до метро и поехали куда-то вверх по ветке, я не удосужился узнать наш конкретный пункт назначения.

Уже в вагоне мы встретили кандидатку мне в невесты. Мы долго на нее пялились, она была в толстовке с капюшоном, и мы все никак не могли разглядеть ее прическу. Когда мы все-таки убедились, что это каре, и подошли к ней, девушка даже не вытащила наушники из ушей и вышла на следующей станции.

Центр был волшебным, голодное интеллектуальное звездное небо. Вокруг переполненные кафе, театры и иллюминация. Она была даже сверху — маленькие огоньки висели на проводах — и снизу — вбитые в землю фонарики.

Я наступал на них, и мои кроссовки светились. Все было чудесно, иногда мы слышали иностранную речь и угадывали, из какой страны эти люди, а из кафе доносилась музыка, которая то и дело заедала у меня в голове.

— Это Леонард Коэн! Я обожаю музыку! Я обожаю его! — закричал я, когда мы стояли, прислонившись к стене, у черных зонтиков какого-то стильного ресторана.