Ворон (петербургские повести)

Однако события развивались вовсе не так, как можно было бы ожидать.

Человек, стоящий в тени, одернул пиджак, который был ему явно коротковат, и торжественно, как на параде, сделал два шага, поднимая босые ноги в домашних тапочках. Воткнул в висок напряженную, как деревяшку, ладонь.

- Поручик Пирогофф! К вашим услугам!

- Вольно! – автоматически ответил я.

И, как оказалось, ответил правильно. Поручик тут же осел, словно из-под него выдернули подпорку, отставил вбок ногу и выпятил грудь, прикрытую несколько великоватой рубашкой.

- Рассчитываю только на вас, сударь, - громко сказал он. - Зная, что происхождения благородного. И чины также имеете.

Он ожидающе замолчал.

- Могу дать десятку, - с готовностью предложил я и как в тумане достал из кармана соответствующую купюру.

- Сударь! - он горделиво вскинул голову. - Поручик Пирогофф еще ни у кого не одалживался! Да-с! - и моя десятка мгновенно исчезла. – Несчастные обстоятельства, сударь. Изволите обозреть, в каком состоянии пребываю.

Я изволил. Состояние было не так чтобы очень.

Пиджак на поручике, явно с чужого плеча, был действительно коротковат: рукава едва-едва дотягивались до костлявых запястий, также явно коротковаты были и брюки, а на рубашке, которую, по-моему, даже и не пытались гладить, не хватало двух пуговиц.

- К тому же! - гневно продолжил поручик. Щелкнул голыми пятками, и звук, как ни странно, получился очень отчетливый. – Извольте посмотреть, сударь, страница пятьсот девятая!..

Он тыкал в меня толстой, потрепанной книгой.

Выхода не было.

Я осторожно принял в руки увесистый том. На странице пятьсот девятой, набранной убористым шрифтом, говорилось, что какие-то немецкие ремесленники - Шиллер, Гофман и Кунц – очень нехорошо поступили с военным, который приставал к жене одного из них. Мне вдруг что-то такое припомнилось. Что-то очень знакомое, давнее, еще со школы.

Фамилия военного была - Пирогов.

- Это вы? – напрямик спросил я.

Поручик затрепетал ноздрями.

- Помилуйте, сударь, как бы я мог? Жестянщик, сапожник и столяр, - с невыносимым презрением сказал он.

- А в тот день... Я отлично помню... Находился в приятном обществе, что может быть засвидетельствовано... У Аспазии Гарольдовны Куробык. Не изволите знать, сударь? Благороднейшая, возвышенной души женщина...

- Книгу возьмите, - попросил я.

Поручик сделал отстраняющий жест.

- Как непреложное доказательство клеветы. Честно скажу вам, сударь, ожидал-с!.. Уважаю искусства - когда на фортепьянах играют или стишок благозвучный.