Цена небрежности

Как быть? Кинуть монетку или не кинуть? Пустячный в общем-то вопрос почему-то казался Рэму необычайно важным.

Наконец воин решился, и медная монетка стукнулась о дно миски. Мир вздрогнул и стал стремительно терять краски. Люди, ходящие вокруг, застыли мухами в янтаре. Воздух сгустился, таблички над головами людей стали черными, а потом черным стал и мир. Черным и безгранично пустым. Лишь где-то далеко-далеко среди бескрайней черноты сверкали разноцветные звезды.

– Подноше… – в голове воина стали звучать уже привычные слова, но фраза прозвучала не полностью.

Голос испуганно стих. Мир моментально вернулся обратно. Цвет, запахи, звуки – ничто не напоминало о том, что случилось всего мгновение назад. Монетка осталась лежать на дне миски, а на безмятежном лице нищенки как будто промелькнула гримаса удивления.

Подумать об этом Рэм не успел. Болезненный толчок чуть не сбил его с ног. Толчок сопровождался мрачным, чуть хрипловатым голосом:

– С дороги! – княжеский дружинник, Луций Гракс, продирался сквозь толпу и настороженно поглядывал по сторонам.

Слышались недовольные выкрики. Бесцеремонность седоволосого воина не нравилась многим, но дружинник упорно пёр вперед несмотря на чужое негодование, чужой гнев, чужое раздражение.

– Спасибо, – пробормотал Рэм. И благодарил он не Луция Гракса, а того, чья крепкая широкая ладонь поддержала, не дала упасть.

– Я – Морт – боевой монах Бодрума, – прорычала владелица крепкой ладони, мускулистого предплечья, огромного твердокаменного плеча и лица, словно высеченного из куска гранита.

– Спасибо, – ошарашенно повторил воин. Что-что, а встреча с монашк… боевым монахом Бодрума в его планы не входила. Морт широко скалилась, показывая безупречные белоснежные зубы. В маленьких черных глазах читалось одобрение.

– Я – Морт, – произнесла гигантская женщина, глянула на миску перед Нищей Сайентой, выразительно сморщила лоб, и, подумав немного, сообщила Рэму: – А ты хороший!

Огромная рука одобряюще похлопала воина по плечу, и боевой монах Бодрума двинулась следом за Луцием Граксом.

Вместо выкриков «С дороги!» ее путь сопровождался громыханием: «Я – Морт – боевой монах Бодрума!»

Как ни странно, люди уступали дорогу самозваному боевому монаху Бодрума гораздо охотнее, чем княжескому дружиннику. Охотнее, быстрее и без возмущенных криков. Рэм потрогал плечо: не верилось, что прикосновения этой крепкой огромной женщины могут быть столь мягкими, почти нежными.

– Подношение принято, – прозвучали слышимые только воином слова.