Скворцы

За этими вашими сборищами может пролететь самое главное - интересная многообразная жизнь для утверждения собственного "я". Нужно не лениться, а работать над собой, слушать классику, читать классику, смотреть классику. Вот бы чему посвятить время, которое ты тратишь не пойми на что. Иностранный язык надо совершенствовать - вот что следовало бы делать!"

Сама Татьяна Николаевна до сих пор не могла спокойно слышать немецкую речь - и ничего не могла с этим поделать. Ей вспомнилась колонна пленных немцев, которых в июле сорок четвёртого гнали по улице Горького от Белорусского вокзала к площади Маяковского.

Молчаливой припылённой гусеницей ползла их масса - шаркающие ноги, чужие узкие лица, бесцветные тонкие губы, тусклые взгляды - так смотрят рыбы, вытащенные из воды... Что ж - вот вам и ди эрсте колонне марширт. Татьяна Николаевна поёжилась и застегнула накинутую на плечи кофточку.

"А ты пока только губишь себя, губишь, Олеся, губишь! Ты растрачиваешь всё, что мы с бабушкой с таким трудом вложили в тебя! Господи, как бы жалел папа, если бы мог видеть тебя сейчас! Это великий грех твой передо мной и перед ним - такое к себе небрежное отношение! Ты забыла о Боге.

Сходи, Олеся, сходи в церковь. Поставь там свечки за здравие своё, Сашенькино, моё, за Михаила Леонидовича тоже можно, наверное, за упокой бабушки".

Где же тут салфетки? Ах, вот они. Женщина промокнула набрякшие веки и снова посмотрела в ослепительный день за окном.

Ей вспомнилась недавняя поездка с мужем и его коллегами в Магдебург - и впечатление от Домского собора города.

"Его колокольня издалека выныривала из-за многоэтажек, а когда мы подошли ближе, я подумала - какие же мы крошечные на фоне этой громады. Чёрно-серая эта громада, прокопчённая временем и огнём недавней войны, казалась мне упрёком Бога нам, людям - мы забыли о Нём, Олесенька".

Мы забыли о нём, потому что забыли о себе. Мы швыряем за жизнью жизнь в пылающее и ненасытное чрево не нами придуманных представлений о том, как же правильно существовать, и не помним, для чего же там, чуть правее сердца, родничком потаённым бьётся душа.

Нас так легко продать, и потому мы так легко покупаемся. Прости меня, доченька, не знаю, как теперь, после всего, что я сказала тебе, как же мне теперь признаться в самом главном. Миша не хочет возвращаться, его пугает перспектива жить на одну пенсию - ведь его знания, его интеллект и способности оказались на родине никому не нужны...