Охотник на творцов

Алексей не ответил, но и говорил я больше для себя, краем глаза заметив, как в стороне остаётся коридор с гримёрками, откуда доносился гул репетиций и мат ругани. Я ни в коей мере не мог винить Алексея: инстинкт самосохранения очень силён, а мы даже не друзья, чтобы он ради меня рисковал.

С этой стороны более чем логично его одновременная игра в доброго и злого переговорщика ранее: его люди стреляют на поражение – если убьют, то я не сболтну лишнего, а виноваты исполнители-дуболомы; если он сумеет меня уговорить сдаться – то он выполнит приказ Художника.

Логично и просто.

Я вообще спокойно отношусь к предательствам. Во-первых, свободу воли ещё никто не отменял. Во-вторых, в любом предательстве виноват ты сам. Нет, уважаемый читатель, не тем, что спровоцировал его своим действием или бездействием… хотя и такое бывает. Скорее тем фактом, что ошибся в человеке и доверился – ты сам виноват, раз плохо разобрался в человеке и раскрыл ему слабые точки. В силу этого вместо того, чтобы обижаться, стоит просто принять человека со всеми его пороками и суметь воспользоваться.

И пороками, и человеком.

Это относится ко всем… кроме Брута. Он просто сволочь.

– Тебе в любом случае придется купить моё молчание, – заметил я невзначай, когда мы пролетели мимо примерочной. От быстрого взгляда на костюмы меня замутило от пестроты, но мы стремительно пронеслись дальше к помещениям ещё глубже за сценой.

– Он вполне может купить свою жизнь за твою шкуру, ты его знаешь, – поддержал меня Брут. – Но если ты дашь шанс тебе поверить…

– Гребанный вымогатель.

Одни проблемы от тебя! – сквозь зубы прошипел Маргинал-Алексей и вложил мне в руку крошечную заточенную монетку, какой карманники обычно потрошат сумки. Хоть и крошечная, но перерезать пластик хватит. Да и в качестве оружия может пригодиться.

Наконец, мы остановились у потёртой двери с чуть кривоватой надписью: “Директор”. И Алексей, осторожно постучав, уверенно открыл дверь и на полшага зашёл, выпалив:

– Господин Финт, я привел Редактора. Что прикажете?

– Введи его, – приказал глубокий грудной голос и меня “вежливо” втолкнули в помещение.

Кабинет оказался средних размеров и пропах чем-то смолянисто-горьким. Единственное окно выходило на улицу и оказалось заклеено бумажным скотчем по периметру старой деревянной рамы. На подоконнике три горшка с двумя чуть подвядшими, однако живыми цветами. С противоположной от окна стороны несколько шкафов, заполненных старинными картонными папками. Парочка обогревателей.